Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Гибельный, который ахейцам множество бедствий содеял…

Во дворце царствовала удивительная тишина. Все подозревали, что что-то готовится, но никто не мог сказать, что же именно. Даже Поппея чувствовала себя растерянно, наблюдая странное поведение своего возлюбленного. В течение целой недели Нерон никого не подверг бичеванию, никого не выбранил, ни разу не пришел в бешенство. По-видимому, он был погружен в какие-то размышления, и Поппея замечала, что он иногда усмехался, как будто думал о чем-то весьма забавном. Император был любезен, хоть и рассеян, и Поппея решила, что опасность ей не угрожает. Но, во всяком случае, он разрабатывал какой-то план, и Поппее было неприятно думать, что у Нерона могут быть тайны от нее.

Однажды вечером он прогуливался с Поппеей по саду. Они остановились на восточном склоне Палатина. Недалеко от них находилась скамейка, защищенная от северного ветра живой изгородью. Нерон сел и предложил Поппее сесть рядом с ним. Последние лучи заката угасли, небо приняло ровный серый оттенок. Внизу мелькали огни Субуры, а позади них возвышался, как огромная черная тень, Целинский холм. Сад оканчивался низенькой колоннадой, отделявшей территорию дворца от улицы. На расстоянии какой-нибудь сотни метров от величественного портика императора начинались ряды лачуг, населенных бедняками.

Нерон не был суровым римлянином, он обладал даром фантазии, развившейся из-за общения с гречанкой Актеей. В хорошем настроении император нередко присаживался с ней где-нибудь, и они придумывали сказки. Истории Актеи всегда оказывались переполнены великими подвигами богов и героев, тогда как император с увлечением описывал великолепные города, башни, дворцы, картины, статуи, торжественную музыку. Теперь он оказался вынужден рассказывать эти истории один.

В глубине души Поппея презирала эти истории, но терпеливо выслушивала его рассказы, так как они всегда считались у него признаком хорошего настроения.

Нерон всегда заканчивал восклицанием:

– Ну?! Разве я не поэт?

Разумеется, Поппея рассыпалась в восторженных уверениях.

Нерон целовал ее руки, лицо, обнимал, клал ее голову себе на плечо.

Вдруг он прошептал:

– Хотелось бы мне построить дворец, достойный тебя!

На это Поппея отвечала легким смехом – самый загадочный ответ женщины своему любовнику.

Впрочем, Нерон и не пытался угадать его значение: продолжая обнимать ее, он принялся расписывать великолепие дворца, который выстроит для нее, и Поппея невольно заслушалась.

Император мечтал о колоссальном здании, которое бы измерялось милями, а не метрами, о пурпурных ложах в высоких залах, отделанных мрамором, золотом, слоновой костью. Он воздвигал купола, усеянные с внутренней стороны драгоценными камнями наподобие небесного свода, а также строил бесконечные портики и колоннады. Он взглянул вниз по склону холма – и вот по его мановению там как будто раскинулся великолепный сад с рощами, где рычали дикие звери. В саду появились озера и каналы, по которым медленно плыли барки, расписанные яркими красками, разукрашенные шелковыми парусами, благоухавшие лучшими ароматами востока, – барки, из которых беднейшая превосходила великолепием барку Клеопатры. Берега озер и каналов были превращены в сплошной цветник, и прекрасные нимфы резвились среди цветов. Воздух наполнился воображаемыми звуками музыки, и в мечтах императора весь мир стекался гулять в этот сад, и сам сад сделался миром, в котором царили бог и богиня: бога звали Нероном, а богиню Поппеей.

Под влиянием рассказа она старалась представить себе пейзаж, рисовавшийся в воображении собеседника. Непонятное чувство страха охватывало Поппею, когда она смотрела вниз по склону и рисовала себе здания и террасы, озера и шумные потоки, цветочные клумбы и рощи, созданные больным воображением Нерона.

Его волнение росло с каждой минутой, голос превращался в торжественную песнь, картины становились все более и более дикими. Наконец он вскочил и, заставив ее подняться, воскликнул:

– Смотри, царица любви, туда, туда – на восток!

Поппея вздрогнула, так как в эту минуту возник какой-то слабый блеск. Нерон, с раскрасневшимся лицом, впился глазами в это розовое пятнышко. Оно разрасталось, светлело, разгоралось. Вдруг на дальней стороне Субуры сверкнул огромный язык пламени, мириады золотых искр брызнули к небу, и черный дым заклубился над предместьем.

Лицо Нерона рдело, как расплавленная медь в красноватом блеске зарева.

– Пожар! – простонала Поппея. – Христиане! Христиане!

– Пожар! – повторил он с диким хохотом. – Христиане! Христиане!

Схватив испуганную женщину за руку, он бросился вниз к входной арке сада. Здесь находилась скульптурная группа, изображавшая жертвоприношение Ифигении[96], сделанная по указаниям самого Нерона.

В прежние дни Актею часто пугало выражение, с которым он смотрел на белую шею девушки, над которой был занесен безжалостный нож царя Агамемнона. Обыкновенно император успокаивал Актею, пропев ей с неподдельными слезами и волнением историю жертвы Троянской войны.

На платформу, где помещалась скульптурная группа, вела витая лестница. Нерон втащил туда Поппею, которая почти лишилась чувств от страха. За ними следовала толпа рабов под предводительством Тигеллина и секретаря Эпафродита.

Когда Нерон, неся на руках Поппею, взошел на платформу, на самом краю ее поставили раззолоченное кресло и арфу. Император сел; один из рабов накинул на его плечи зеленую мантию и надел ему на голову лавровый венок. Рядом с креслом рабы устроили мягкое ложе и, когда Поппея упала на него, накрыли ее тигровой шкурой.

Ночь была холодна, а Поппея оказалась легко одета. Огромные клубы дыма проносились над ней. Она боялась огня и еще больше дрожала при мысли, что дым может испортить цвет ее лица. На ней было тонкое покрывало, закрывавшее лицо и грудь, но она сбросила его, опасаясь, что оно вспыхнет от искры.

С ужасом, наполовину естественным, наполовину притворным, она просила императора отпустить ее. Но он не слышал ее, поглощенный ужасным зрелищем.

– Позволь мне уйти! Позволь мне уйти, Цезарь! – настаивала она.

Наконец он услышал ее и с гневом отвечал:

– Молчи, Поппея, ты останешься здесь.

Она боязливо откинулась на ложе и несколько минут молчала, но страх за свою красоту пересиливал в ней боязнь гнева Нерона. Наконец она решилась:

– Пошли, по крайней мере, за Родой, моей служанкой.

Нерон сердито обернулся к стоявшему позади него Тигеллину.

– Пошли за рабыней этой женщины.

И, обратившись к Поппее, прибавил:

– Сиди смирно и будь благоразумна.

Тем временем Рода поспешила к своей госпоже и, увидев ее, разразилась криками и плачем. Но бешеный взгляд Нерона тотчас успокоил рабыню, и она, став на колени подле Поппеи, начала шептаться с ней.

Затем Рода поспешно спустилась с лестницы и побежала во дворец, а Поппея спрятала голову в подушках и закуталась в тигровую шкуру.

Через несколько минут Рода вернулась, задыхаясь от бега, с какими-то ящичками, сосудами и банками, заключавшими тайны туалета Поппеи. Она встала на колени подле ложа, открыла лицо своей госпожи и принялась за работу. Закончив ее, она ушла. Поппея приподнялась на ложе и стала смотреть на пылавший город. Лицо ее было покрыто белым слоем притираний и пудры, волосы оказались тщательно спрятаны в полотняный чехол, а тело до самого подбородка закрыто тигровой шкурой.

В мраморной группе, возвышавшейся над ними, скульптор изобразил Фурию со зловещим и прекрасным лицом, обращенным к несчастному «повелителю народов»[97]. Белое лицо Поппеи напоминало лицо этой мраморной Фурии.

Первый язык пламени показался на самом южном конце Субуры. Теперь яркий блеск зарева на северном конце возвестил, что и с этой стороны предместье подожжено. Стоявшие на платформе могли видеть, как пламя ринулось в узкую долину между Квириналом и Виминалом[98] и, бушуя, подобно приливу, стало взбираться на холм. Наконец пурпурное пламя за гребнем Палатина возвестило, что и Велабрум[99] загорелся.

Центральная часть, сердце Рима, была предана разрушению. Огонь, как победоносная армия, штурмовал узкие переулки вокруг Форума. Балаганы и лавки мясников вспыхивали, как кучи хвороста. Крыша большой базилики пылала над тройной колоннадой. Среди пламени, подобно утесу над бушующим морем, возвышался Капитолий и мрачный фасад Табулария[100] купался в багровом свете.

Ни разу с тех пор, как белокурые воины Севера обрушились на Рим[101], Священный холм не видел такой сцены. Но теперь свирепствовал враг опаснее галла, и высоты, когда-то спасенные римской доблестью, должны были сдаться. Римские пенаты[102] были преданы огню, пятисотлетние воспоминания вычеркнуты в одно мгновение ока.

Вверху, впереди и сбоку свирепствовало пламя. Его рев был подобен боевому клику легионов в решительную минуту битвы. Прощайте тысячи славных литературных памятников! Тысячи великих имен! Эта волна, увенчанная клубами черного дыма, разлилась по всему пространству до Табулария – и память о вас исчезла навеки! Никогда римский воин не бросится в битву ради вас. Никогда римский патриот не будет ради вас взывать к общественному благу. Никогда историк, роющийся в дебрях минувшего, не найдет в вас драгоценной награды за свои труды. Половина римской славы, половина памятников римского величия стерты с лица земли!

Когда первая волна пламени ринулась на Священный холм, пальцы Нерона начали перебирать струны арфы. Уже более часа сидел он в своем раззолоченном кресле, устремив восхищенный взгляд на пылающий город.

Пламя истребляло Рим – Рим Юлия и мстящего Брута, Цицерона и могущественного Катона, Рим Сципионов – детей славы – и семьи Гракхов, Рим Фабриция, довольствовавшегося малым[103], и Цинцинната, пахавшего землю[104]. Но сожаление ни разу не мелькнуло на лице императора. Он напоминал поэта, который ищет вдохновения в завывании ветра, в блеске молний, в бешеной пляске волн. Нерон не задумывался об ужасах, совершающихся под этой багровой пеленой. Сострадание к погибавшему городу ни разу не коснулось его сердца. Из всех находившихся на платформе он один смотрел на пожар и разрушение Рима с бесстрастным удовольствием, какое возбуждает эффектная картина.

Император молча ждал вдохновения, и наконец оно явилось. Перед его глазами повторялась древняя трагедия. Он видел перед собой не деревянные лачужки Субуры, а высокие башни сказочной Трои. Он слышал не вопли, проклятия и стоны, доносившиеся из пылающих домов, а победные крики героев, спешащих во дворец последнего троянского царя Приама. Какой-то мальчик бросился из окна на улицу, а Нерон видел Астианакса[105], сброшенного с башни безжалостной рукой Одиссея. Толпа в ужасе металась по улицам – императору мерещились испуганные троянцы, гонимые мечами Неоптолема[106] и Менелая. Как раз перед портиком какая-то женщина была сбита с ног толпой, – но Нерон видел только прекрасную Поликсену[107], убиваемую на могиле Ахиллеса.

По ту сторону дороги, недалеко от портика, находилась группа домов – местообитание публичных женщин. Пламя, охватывая Субуру, гнало перед собой толпу, как наступающие легионы – нестройную орду варваров. Тысячи мужчин, женщин и детей стремились к Палатинскому холму. Наконец пламя ринулось на последнюю группу домов, и женщины – одни, совершенно обезумевшие от ужаса и вина, другие, упорно тащившие на спинах домашних богов, – выбежали на улицу с криками, воплями, проклятиями и присоединились к толпе.

У входа в дворцовый сад расстилалась широкая площадь, на которой столпились тысячи бездомных римлян. Мужчины сгибались под тяжестью сундуков, кроватей, столов. Женщины держали на руках младенцев. Дети в ужасе цеплялись за родителей. В толпе сновали грабители, стараясь поживиться. Местами пьяные менады плясали, распевая бесстыдные песни.

Когда пламя поднялось высоко над домами, площадь осветилась ярким светом, и народ с изумлением увидел императора в лавровом венке и с арфой в руках. Обезумевшая толпа разом умолкла. Пальцы Нерона все быстрее и быстрее перебирали струны, и вот он запел громким, звучным голосом гимн в честь бога пламени:

Порыв ветра погнал пламя к портику. Народ в великом ужасе кинулся под защиту колоннады; Поппея быстро сбежала с лестницы и укрылась во дворце; рабы спрятались за статуями. Но Нерон выпрямился на краю платформы и протянул руки вперед, восклицая:

– Бог пламени! Бог пламени!

Казалось, он окунал руки в огонь. Тигеллин и Эпафродит бросились к нему, схватили его на руки и унесли во дворец, тогда как он продолжал взывать к богу пламени.