Счастлив тот, кто сумел понять суть вещей.

Он победил все страхи и неумолимую судьбу,

И даже шум жадного Ахерона.

Благоразумие Сенеки на время устранило опасности, которыми грозила хитрость Нерона. Женившись на Паулине – причем даже римские остряки не решались издеваться над чистотой этого союза, – он резко изменил свой образ жизни. Прежде его окружали пышность и великолепие, и как раз на это обстоятельство намекал Нерон, говоря о различии между восхвалением бедности и действительной бедностью. Впрочем, личная жизнь философа всегда отличалась скромностью, но, интересуясь достижениями человеческой цивилизации, он не жалел денег, чтобы привлечь к себе лучшие умы эпохи. Его атриум, куда стекались посетители со всех концов света, отличался великолепием, но спальня была проста и даже бедна. Пиры его превосходили все, что могло придумать плодотворное воображение Петрония, но сам он почти ничего не ел, кроме овощей, и пил только воду. Он был министром и самым могущественным человеком в государстве, понимая, что его место и власть требуют величия. Он знал, что истинная философия повелевает человеку быть счастливым и в шелках, и в лохмотьях.

Величайший римский стоик случайно сделался императором[92] и поэтому одевался в пурпур и носил лавровый венок, хотя как философ находил, что богатство, власть и вообще все внешнее не могут ни увеличить, ни уменьшить счастье человека. То же думал и Сенека: он ценил образование и утонченность, которые достигаются при помощи богатства, но относился к ним как к случайностям, которые могут являться и исчезать, не изменяя человека. В письмах к своему другу Луцилию[93] он нередко сообщал, что устроил свою жизнь таким образом, чтобы быть счастливым при всяких условиях – как в богатстве, так и в бедности. Он не молился ни о бедности, ни о богатстве, а только о нравственном усовершенствовании, и считал кощунством обращаться к божеству с просьбами о жалких мелочах земного существования.

Теперь Сенеке предстояло доказать искренность своих убеждений. Он знал, что главная опасность для него и его жены – потому что, писал он, их жизнь слилась воедино, – заключается в его богатстве и высоком положении. Два эти обстоятельства разжигали зависть его врагов и подозрительность императора. Сенека разочаровался в своих надеждах найти безопасность в уединении, так как не верил в ласковые слова императора, зная, что ненависть Поппеи и жестокость ее любовника осудили его на смерть.

В таком положении истинный стоик продолжал бы идти своим путем, высокомерно отказываясь внести какие-нибудь изменения в свой образ жизни, но Сенека считал, что человек должен беречь свою жизнь не до тех пор, пока этого хочет, а до тех пор, пока ему велит долг. Главным мотивом его деятельности был долг, а не гордость.

Сенека спокойно отказался от всякого внешнего великолепия и блеска, распустил свою многочисленную свиту и толпу служителей, а затем, ссылаясь на приступ лихорадки, запер свой дворец и переселился с Паулиной на виллу в Номентануме, в нескольких милях от Рима. Тут он провел счастливейший период своей жизни, работая в винограднике, читая книги, переписываясь с друзьями и наслаждаясь обществом своей благородной жены.

Философ не боялся за себя, но беспокоился за участь Паулины после его смерти. Впрочем, он тщательно скрывал свои опасения и всегда являлся перед ней и знакомыми с веселым лицом.

Перемена в жизни Сенеки возбуждала в Риме большое удивление, но еще больше насмешек. Остряки прохаживались насчет старого философа, который женился на молодой женщине и убежал из Рима, опасаясь за свою жизнь. Но это нисколько не смущало адресата этих колкостей. Как все сильные люди, он относился с глубочайшим презрением к зубоскальству и обвинениям в трусости. В течение своей карьеры Сенека каждый день встречал больше опасности, чем эти насмешники – за всю свою жизнь, и убедился, что смелость без благоразумия – это только особый вид трусости.

Паулина, расставшись с честолюбивыми грезами, тоже нашла полное удовлетворение в обществе мужа. Не было более приятного дома, чем вилла Сенеки в Номентануме.

Нерон же на время оставил в покое Сенеку, занятый проектами брака с Поппеей, ведь эта женитьба была связана с некоторыми затруднениями, так как в Риме даже при худших императорах тщательно соблюдались законные формы. Самые возмутительные вещи делались все же с соблюдением известной установленной законом процедуры.

Нерон мог жениться на Поппее, только разведясь с Октавией, формально остававшейся в браке с ним, а для развода требовался какой-нибудь благовидный предлог. Конечно, император мог без всяких церемоний убить свою несчастную жену, но не решался на это. Она была одной из немногих женщин безупречного поведения при его развратном дворе, а простонародье относилось с почтением к нравственной чистоте. Народ еще не забыл судьбу брата Октавии, Британника, который должен был сделаться римским императором вместо сына Агриппины, если бы Клавдий в своем безумии не женился на чудовище[94].

Нерон всегда избегал открытых преступлений и теперь проводил неделю за неделей, стараясь придумать какую-нибудь хитрость, подкупая или запугивая сенаторов и хвастаясь перед Поппеей своей удивительной ловкостью.

Эта женщина явила миру замечательный пример веры в свою неотразимость. Прежде чем дело о разводе началось, она уже сделалась любовницей Цезаря.

Астролог Бабилл, советник Поппеи, советовал ей возбуждать страсть Нерона, но не уступать ей, так как Цезарь был столь же непостоянен, сколь жесток. Однако для ее ненасытной гордости было лестно приобрести такую власть над Нероном, чтобы он сделал ее из любовницы женой.

Общение с астрологом привело к неожиданным последствиям. Поппея через этого советника-еврея ознакомилась с иудейской верой, и так как в то время было модно менять религию, то Поппея объявила себя поклонницей иудаизма. В доказательство искренности своих убеждений она помогала еврейскому населению Рима.

Как-то Бабилл рассказал ей о существовании христианской церкви, и Поппея обнаружила – с презрительным удивлением, – что евреи фанатично ненавидят новую «секту».

Это открытие имело важное значение лично для Поппеи, ведь во дворце все знали о симпатии Актеи к христианскому проповеднику, а Поппея нередко с беспокойством думала о своей сопернице. Гречанка была все еще прекрасна, а любовь Нерона отличалась своенравием.

Поппея чувствовала, что не может считать себя в безопасности, пока Сенека, пусть формально, сохраняет власть, а Актея остается во дворце.

Бабилл в самых ярких красках старался настроить Поппею против нового учения, а она слушала его россказни и обдумывала, как бы погубить христианскую церковь, а вместе с ней – и Актею.

Ожидать удобного случая пришлось недолго. Однажды ночью в одном из кварталов Рима сгорел дом, причем погибло несколько человек. Этот случай возбудил волнение в народе, предполагали умышленный поджог. Дело было представлено на усмотрение императора, а Нерон всегда сердился, когда к нему приставали с делами.

Сенека, будучи министром, избавлял императора от всяких хлопот, но теперь некому было заменить правителя, так как даже Нерон понимал, что его главные советники, Тигеллин и секретарь Эпафродит, были способны только составить план вечерней оргии.

Таким образом, императору, который в трезвом состоянии был далеко не лишен деловых способностей, приходилось по целым часам толковать с чиновниками, вместо того чтобы проводить время с Поппеей. И вот однажды, спустя несколько дней после пожара, Нерон торопился на террасу, где Поппея дожидалась его гораздо дольше, чем привыкла терпеть. Она намеревалась покапризничать, зная, что выражение ребяческого гнева ей к лицу.

Нерон был угрюм.

– Не брани меня, царица любви! – сказал он. – Я устал и не в духе.

Поппея обладала замечательной способностью быстро изменять выражение лица и голоса. Для нее это было так же легко, как переменить позу. Она сказала самым нежным голосом:

– Что же так расстроило моего повелителя?

Он сел, обхватив руками колени, и сердито раскачивался взад и вперед.

– Поппея, слышала ты когда-нибудь об Улиссе? – спросил он, не отвечая на ее вопрос.

– Какой-то древний греческий мудрец, если не ошибаюсь, – отвечала та.

– Скорее греческий дурак, – возразил Нерон. – Боги и люди причинили ему много несчастий: он должен был скитаться по свету, пока ветер не занес его на остров, где жила нимфа Калипсо. Она полюбила его и хотела сделать его бессмертным. Днем он мог нежиться на великолепном ложе, попивая нектар и глядя на танцы нимф, а ночью отдыхать на груди своей прекрасной возлюбленной, и этому блаженству не было конца. Но он построил корабль и уплыл с западным ветром. Если бы ты была Калипсо, Поппея, и я бы потерпел крушение у твоего острова, я бы никогда не вздумал строить корабль. Какое блаженство! Какое блаженство! – повторил он тоном влюбленного школьника.

По иронии судьбы Нерон по-настоящему полюбил Поппею. Из всех своих любовниц он воспылал искренней страстью к самой худшей.

– Да, – повторила она после непродолжительного молчания, – блаженство, но блаженство – это еще не все. Приятно жить на острове Калипсо, но управлять государством – великое дело.

– Вздор! – воскликнул Нерон, вскакивая и принимаясь нетерпеливо расхаживать по террасе. – Не говори мне таких пустяков, царица любви. Разумеется, прекрасно быть царем в сказке, жить в свое удовольствие, носить самые лучшие одежды, делать, что хочешь. Но в действительной жизни царь – это раб; я бы лучше хотел стать цирюльником в Субуре.

– Полно, Цезарь! – сказала она. – Вспомни, что ты занимаешь место Юлия и Августа.

– Клянусь всеми богами, – воскликнул император, – я желал бы, чтобы Юлий и Август до сих пор сидели на своих местах. Очень весело толковать целое утро со старыми шутами, важными, как авгур во время пророчества, и разбирать каракули на грязных табличках! Лекции старого Сенеки были веселы, забавны, остроумны в сравнении с этим. А чем я занимаюсь теперь? Разбираю дело о том, что кому-то вздумалось подпалить дом и изжарить полдюжины ротозеев. Ах, Поппея, я смертельно устал.

Внезапная мысль мелькнула у Поппеи.

– Пожары в Риме! Мирные граждане гибнут в своих постелях, – воскликнула она. – Это нужно расследовать, Цезарь!

– Вот то же самое мне говорил и старый начальник полиции, – с досадой возразил Нерон. – Неужели ты не можешь найти более интересный предмет для разговора, царица любви?

– Нет! – сказала она, вскакивая. – Какой же предмет может интересовать меня более, чем безопасность моего повелителя, моего возлюбленного?

– Что ты хочешь сказать? – с удивлением спросил император.

– Я хочу сказать, что тебе угрожает опасность. В Риме гнездится шайка отчаянных негодяев, называющих себя христианами, которые отреклись от государства, объявили, что у них нет другого правителя, кроме их Бога, поклялись уничтожить закон и власть, а также сжечь Рим. Этот пожар – только начало их деятельности.

– А откуда ты знаешь все это, Поппея? – спросил Нерон.

– Мне рассказывали…

– Кто?

Поппея видела, что лукавить было бы опасно, и неохотно ответила:

– Астролог Бабилл.

Она боялась, что ее доверенный разболтает императору о таких вещах, о которых ему вовсе не следует знать.

– Этот сумасшедший старик еврей! – засмеялся Нерон. – Будь спокойна, я расследую дело. А теперь, царица любви, зачем нам тратить в словах время, предназначенное для поцелуев?

Под вечер того же дня император послал за Бабиллом, чтобы расспросить его о христианах. При всем своем безумии Нерон довольно тонко понимал людей и мог вести допрос свидетеля.

Бабилл изливал свою злобу против ненавистной секты, а Нерон, находивший удовольствие в религиозных препирательствах (сам он считал сказками все религии), слушал и забавлялся его пылом.

Однако красноречию еврея не предвиделось конца, и Нерону надоело его слушать. Император прервал поток обвинений и отпустил астролога с подарком и насмешливым замечанием, что лучше бы их богам решать свои дела между собой, чем вносить раздор среди людей.

Нерон решил про себя, что христиане – одна из тех фанатических восточных сект, которые не представляют никакой опасности, если им предоставить спокойно исполнять свои обряды, а обвинения Бабилла приписал его религиозному рвению. Впрочем, для очистки совести он решил послать Эпафродита в еврейский квартал расспросить о новой секте.

Вольноотпущенник вернулся с отчетом, который вполне подтвердил мнение Нерона. По его словам, христианами называлась безобидная секта, считавшая своим божеством человека, распятого лет тридцать или сорок тому назад прокуратором Иудеи. Этот человек, которого евреи считали божеством, поссорился с еврейскими священниками из-за каких-то религиозных обрядов, и они обвинили его в измене перед прокуратором. Эпафродит навел справки в архивах и убедился, что прокуратор считал этого человека невиновным, но, опасаясь восстания среди иудеев, отдал его в жертву священникам.

– До какого зверства доводит людей суеверие! – заметил Нерон, выслушав отчет секретаря.

Спустя несколько дней император отправился с Тигеллином в одну из своих ночных экспедиций на Мильвийский мост. Было еще светло, когда они находились в конце улицы за Капитолием.

Вдруг Нерон заметил старика и девушку, переходивших улицу по направлению к Квириналу. Император, обладавший замечательной памятью на лица, сказал:

– Смотри, Тигеллин! Ведь это та девушка, из-за которой тебя сбросили с крыши.

Со стариком – это был еврей Иаков – шла его дочь Юдифь в закрытом еврейском наряде, который обычно носила, однако эта одежда не скрывала красоты ее лица и фигуры.

Тигеллин взглянул на девушку с выражением, не предвещавшим ничего доброго. Он сделал движение, намереваясь идти за ними, но император удержал любимца, лукаво смеясь.

– Постой, постой! Ты слишком неосторожен, нет ли с ними центуриона?

Тигеллин, уже два раза испытавший силу кулаков Тита, сердито нахмурился. Намек заставил его отказаться от своих намерений, и он последовал за Нероном по Фламиниевой дороге к Мильвийскому мосту.

Вылазка удалась как нельзя лучше: пять или шесть человек были сброшены с моста; кроме того, удалось остановить и опрокинуть носилки, в которых оказались очень важный сенатор и дама, более известная своей красотой и умом, чем нравственностью.

Нерон был в восторге и на обратном пути оглашал римские улицы песнями и криками, однако, проходя по Субурскому предместью, Нерон споткнулся о камень и упал. Поднявшись, император разразился ругательствами:

– Проклятие этим хлевам! Если бы христиане подпалили их, какой вышел бы славный костер.

– И какой прекрасный дворец можно было бы построить на месте этих лачуг! – поддакнул Тигеллин.

– А ведь и в самом деле! – воскликнул Нерон, и остаток дня они провели, рассуждая о портиках, залах и садах, которые император мог бы построить, если бы тысячи домов между Палатином и Эсквилинским холмом были уничтожены.