Я пою о тысяче способов охоты, и о веселых трудах,

И о быстрых погонях, и о безопасных сельских битвах.

Итак, начинаю.

Забыл ли Тит о Юдифи? Наверное, он и сам затруднился бы ответить на этот вопрос. Без сомнения, в глубине его сердца до сих пор шевелились подавленное чувство и оскорбленная гордость. Но Юдифь оказалась права: рана Тита не была неизлечима. Никогда римлянин не умирал от любви. Грек утопил бы свое горе в вине, галл или германец прибегли бы к самоубийству, а римлянин утешался немногими философскими афоризмами и усерднее, чем когда-либо, предавался своему делу.

Центурион, находясь в доме Цезаря, был поглощен исполнением своих обязанностей. Служить Цезарю было нелегким делом. Причуды Цезаря и фантазии Актеи не позволяли Титу думать о чем-нибудь другом. Но смерть Бурра существенно изменила его положение. Тигеллин, ненавидевший Тита всей душой, сделался его начальником. Попав снова в милость, любимец стал нахальнее и злее, чем когда-либо. Он запрещал Титу являться к императору и насмешливо приказывал ему сторожить покинутую гречанку.

Положение Тита сделалось и неприятным, и опасным: он знал, что Тигеллин не преминет отделаться от него, если представится случай. Тогда мысли снова вернулись к Юдифи. Тит начал упрекать себя в равнодушии. Но раскаяться было легче, чем поправить дело.

Не он бросил Юдифь, а она отреклась от него, и он чувствовал, что всякая попытка с его стороны к возобновлению прежних отношений кончится неудачей. До сих пор он любил ее и только ее, а гордость – так же, как и страсть! – не позволяет молодому человеку забыть о женщине, которая впервые затронула его сердце.

Тит решился еще раз повидаться с Юдифью. После многих колебаний, опасаясь нового отказа, он собрал все свое мужество и решился под вечер отправиться к ней в дом.

Тит шел по коридору дворца, как вдруг услышал звуки голосов, смех и крики. Центурион ускорил шаги, зная, что с возвращением Тигеллина во дворце возобновились прежние безумные потехи и совершалось много такого, чего лучше бы не видеть. Тит не мог воспрепятствовать этим оргиям и чувствовал, что присутствовать на них человеку, не умеющему скрыть своего отвращения, не совсем безопасно.

Он спешил уйти, но шум все приближался. Наконец Тит остановился и обернулся как раз в ту минуту, когда толпа молодых людей выбежала из бокового коридора и устремилась на центуриона.

Солдат тотчас увидел, в чем дело. У каждого из бежавших было по тяжелому бичу, а впереди группы находился мальчик лет двенадцати или четырнадцати, летевший со всех ног, стараясь спастись от ударов, которыми угощали его молодые люди. Он был раздет догола, кровь струилась по его спине и его жалобные крики тонули в смехе и восклицаниях толпы.

Нерон и Тигеллин забавлялись охотой. Это была новая забава, изобретенная начальником преторианской гвардии и доставлявшая Цезарю много радости. Было уже устроено несколько прекрасных погонь, но однажды роль дичи должна была играть девочка-рабыня. Пробежав несколько шагов и получив с дюжину ударов, она упала без чувств, и ничто не могло вернуть ее в сознание. Нерон рассердился и, не желая расставаться с новой забавой, выразил намерение заставить служить дичью самого Тигеллина. Испуганный любимец к следующему разу решил выбрать здорового и проворного мальчика.

На этот раз успех превзошел всякие ожидания. Мальчик бегал целых четверть часа, прежде чем выбрался в коридор, где стоял Тит. Беглец великолепно увертывался и бросался в стороны, а крики его, когда удары бичей падали на его спину, приводили в восторг охотников, задыхавшихся от смеха. Мальчик, за которым гнались с бичами, одуревший, бросился к Титу и обвил руками его колени.

Толпа охотников взмахнула бичами, и коридор огласился звуками ударов и криками:

– Вставай, собака! Беги! Спасайся!

Тит, как мы уже не раз могли убедиться, не обладал способностью мгновенно соображать, и нередко случалось, что его кулаки начинали действовать прежде, чем голова успевала принять хоть какое-то решение. Проворные руки солдата уже вырвали бич у ближайшего из молодых людей, нанесли этому «охотнику» два хлестких болезненных удара, переломили рукоятку бича и швырнули сломанную вещь в сторону, пока Тит в замешательстве раздумывал, что же делать.

Молодой человек – а это был не кто иной, как Тигеллин! – бросился в толпу товарищей со стоном и ругательствами. Взрыв смеха огласил коридор, и бичи обратились от мальчика к его защитнику скорее ради шутки, чем всерьез. Но Тит не понимал подобных шуток, и, если бы нападающие не были пьяны, они могли бы догадаться, что это столкновение угрожает кончиться для них вовсе не забавно. Но все крутились вокруг солдата, угрожая ему бичами.

Кровь прилила к лицу Тита; его серые глаза засверкали необычным блеском, а брови нахмурились. Бичи щелкали перед самым носом у солдата. Наконец один из молодых людей подскочил вплотную.

Тит поднял свой здоровенный кулак и с размаху впечатал его в физиономию нападающего. Тот опрокинулся точно от удара катапульты, сбил с ног одного из своих товарищей и растянулся без чувств на полу.

На минуту воцарилось молчание, затем смех сменился криками бешенства. Бичи пришли в движение уже не ради шутки, и удары посыпались на центуриона. Он окончательно потерял самообладание и, оттолкнув мальчика, который все еще цеплялся за его колени, бросился вперед. Охотники инстинктивно отшатнулись. В одно мгновение Тит поймал несколько бичей, вырвал их, а в следующее мгновение схватил ближайшего из нападающих и отвесил ему пару оплеух.

Борьба происходила в полутемном коридоре, и Тит не мог различить лиц, но тут явились двое рабов с факелами. Тигеллин, благоразумно державшийся позади толпы, бросил бич и выхватил кинжал.

– Изменник! – заревел он. – Убейте, убейте его!

Более десятка кинжалов устремились на Тита, и бешеная толпа стала напирать на него. Несмотря на свою чудовищную силу, он видел, что дело плохо: руки его уже были оцарапаны во многих местах, когда центурион отражал удары, и он чувствовал, что неравный бой скоро кончится.

Но когда Тит уже считал себя погибшим, громкое восклицание вырвалось из уст человека, стоявшего позади толпы, и этот человек с силой, лишь немного уступавшей силе солдата, пробился в первые ряды и остановился перед центурионом. У Тита опустились руки: он узнал императора.

Нерон повернулся к своим товарищам и воскликнул:

– Это человек, который поколотил Цезаря!

– Убейте его! – подхватил Тигеллин. – Он поколотил нашего божественного Цезаря!

Крики «убейте его!» снова огласили коридор, и кинжалы засверкали при свете факелов. Центурион прошептал имя Юдифи и склонил голову. Но между ним и толпой стоял Нерон, и, когда Тигеллин, подстрекаемый вином и ненавистью, пробился вперед с кинжалом в руке, император воскликнул громовым голосом:

– Негодяй! Разве я не сказал, что он поколотил меня и что всякий, кто дотронется до него, умрет?

Жестом, не лишенным достоинства, он положил руку на плечо Тита и сказал своим ошеломленным спутникам:

– Человек, который осмелился поколотить Цезаря, – друг Цезаря.

Сам Тит стоял в смущении, не зная, что ему делать и говорить.

Цезарь, продолжая опираться на плечо центуриона, выражая этим свою глубокую симпатию и в то же время поддерживая свою нетрезвую особу, окончательно раскис. Опьянение его усиливалось; он обнял храброго воина и проговорил сквозь слезы:

– Бравый молодец! Поколотил Цезаря!

Некоторые из друзей Нерона сочли долгом уронить слезу сочувствия; другие благоразумно сдерживали смех.

Влияние Сенеки на Нерона привело к одному любопытному результату. Ученик перенял привычку учителя к морализаторству и, особенно когда был пьян, очень любил произносить речи. Возможно, ему доставляло удовольствие причинять другим те нравственные страдания, которые он сам претерпел от Сенеки, слушая упреки, на которые нечего возразить.

Продолжая опираться на Тита, император направился в свои апартаменты, сопровождаемый оставшимися охотниками.

Пока толпа медленно двигалась по коридору, Нерон наставительным тоном рассуждал о жестокости. Подражая совершенству, хотя, вероятно, бессознательно, манеры и стиля Сенеки, он распространялся о вреде жестокости и выгодах милосердия. Он говорил, что безумный и кровожадный правитель, вроде Калигулы, велел бы убить Тита за его дерзость, но мудрый и снисходительный император, вроде Нерона, простил бы его. Он напомнил слушателям, что во времена Августа Корнелий Цинна[91] был уличен в заговоре против императора. Что же сделал мудрый правитель? Он послал за Цинной и в течение двух часов увещевал его.

– Наказание, которое, впрочем, стоит распятия, – прибавил Нерон, вздыхая. – Зато с этого дня Цинна сделался верным другом Августа. Вот так же и Тит, помилованный Цезарем, несмотря на то, что осмелился поколотить императора, всегда останется его преданным другом и слугой.

К концу разговора язык Нерона начал все более и более заплетаться, а походка становилась все менее и менее твердой. Тит вздохнул свободно, когда они добрались до спальни Цезаря и властитель мира в изнеможении свалился на ложе.

Но у Нерона бывали проблески проницательности, которые не могли заглушить ни пьянство, ни безумие.

Когда толпа собиралась оставить комнату, император неожиданно приподнялся.

– Стой! – крикнул он и устремил пристальный взгляд на Тигеллина. Как ни пьян он был, но по лицу любимца угадал о его намерении отделаться от центуриона.

Действительно, Тигеллин, терзаясь завистью и злобой, решился заколоть Тита, как только Нерон уснет. Император, почувствовав его намерения, велел Титу оставаться всю ночь в прихожей, а Тигеллину – оставить дворец и не являться, пока не позовут.

Тит вторично был спасен, но его намерение повидаться с Юдифью не осуществилось.

* * *

На следующее утро Нерон проснулся с жестокой головной болью. День начался для него неудачно: любимый раб, всегда прислуживавший императору, пролил на него воду из кувшина, когда подавал умывание. Нерон схватил тяжелый кувшин и ударил раба по голове. И голова и кувшин сильно попортились. Поэтому император вышел на террасу, где уже дожидалась Поппея Сабина, в сквернейшем настроении. Однако этой женщине, так щедро одаренной всеми прелестями, недоставало такта. Она не умела, подобно Актее, разгонять хандру Нерона. Часто, когда тот был в хорошем расположении духа, неосторожные замечания будили в нем дремавшие страсти. Когда же он был расстроен, она нередко окончательно приводила его в бешенство. Актея думала только о счастье Цезаря, Поппея же – только о своем счастье.

Оскорбительные слова Сенеки не давали ей покоя. Она давно мечтала сделаться императрицей, но сейчас даже это желание было заглушено жаждой отомстить философу. Изо дня в день она старалась внушить императору, уже и без того готовому верить всяким наветам на Сенеку, что старый министр – изменник и замышляет недоброе.

Нападение Сенеки на Поппею было его величайшей ошибкой. Оно превратило почтительный страх Нерона к своему наставнику в страх, проистекавший из ненависти, и сам Сенека лучше всякого другого царедворца видел последствия своей ошибки. В это самое утро, когда Поппея старалась настроить Нерона против старого сановника, Сенека шел во дворец, намереваясь просить отставки.

Когда Сенека входил на террасу, Поппея держала за руку Цезаря и говорила вполголоса:

– Конечно, мне бы хотелось стать женой моего Цезаря, но еще более мне хочется видеть его в безопасности, а главная опасность, по моему мнению, заключается в Сенеке.

В это мгновение Сенека очутился перед ними. Поппея покраснела, так как не знала, слышал он ее или нет. Она тщетно старалась угадать это по его лицу, продолжая держать за руку императора.

Нерон довольно грубо высвободил руку и встал.

Сенека со своим обычным достоинством поклонился императору.

– Мне нужно поговорить с тобой о частных делах.

Он даже не взглянул на Поппею, на лице которой ясно отражались смущение, ненависть и страх.

Нерон понял, что речь идет о важном деле. Он опустил глаза. В эту минуту ему хотелось своими руками убить Сенеку, и Сенека знал это. Но сила министра и на этот раз восторжествовала. Нерон спросил нерешительным и беспокойным тоном:

– О чем ты хочешь говорить со мной?

– О деле, которое касается только нас двоих, – твердо отвечал Сенека.

– Оставь нас, – сказал Нерон Поппее, и она отошла на другой конец террасы со слезами бешенства и унижения.

– Я пришел просить о милости, – сказал Сенека после непродолжительной паузы. – Я провел много лет на службе моему Цезарю и моей стране, но теперь я старик, моя сила превратилась в слабость, и я желал бы прожить в мире остаток моей жизни. Позволь мне, Цезарь, удалиться из Рима на мою виллу и там, среди моих книг, провести немногие оставшиеся дни.

– Невозможно, дорогой мой Сенека, – воскликнул Нерон самым сердечным тоном, – я не могу допустить, чтобы ты жил в деревне одинокий и всеми покинутый.

– Я не буду одинок, – отвечал Сенека с видимой неохотой, – я намерен жениться.

– Ого! – воскликнул Нерон. – На ком?

– На бывшей весталке Паулине, – отвечал старик.

– Счастливая женщина, – насмешливо заметил Нерон, – у нее будет очень старый и очень богатый супруг.

– Я хотел также просить о другой милости, – поспешно прибавил Сенека. – Ты знаешь, что я никогда не стремился к богатствам, которыми твоя щедрость осыпала меня. Я не расточал их на самоуслаждение и не собирал из низкой скупости. Я только не хотел отказываться от твоих даров. Возьми их обратно и отпусти меня с миром.

– Ну, старый философ! Ты решительно сошел с ума, – воскликнул Нерон. – Восхвалять бедность – это я понимаю, но самому сделаться бедным!..

– Да, я восхвалял бедность, оставаясь богатым, – отвечал Сенека, – но богатство никогда не имело значения в моей жизни. Я убедился, что добродетель и счастье не зависят ни от богатства, ни от власти. Оставь мне только приют и кусок хлеба – и отпусти меня.

Нерон, при всей слабости своего рассудка, был отличным актером. Он горячо обнял старика и воскликнул:

– И не думай! И не думай об этом, друг мой!

– Прошу тебя, позволь мне уйти, – настаивал Сенека.

– Полно, полно, – отвечал император, снова обнимая его. – Ты сегодня расстроен и бредишь. Что будет без тебя со мной и с Римом? Нет, нет, Сенека, я не могу отпустить тебя.

Огорченный неудачей и томимый плохими предчувствиями, Сенека ушел, а Нерон, подойдя к Поппее, шепнул ей на ухо:

– Глупец! Он не отделается от меня так легко.