Юра пустил в ход писательское красноречие и добился повторного свидания. Со второй попытки Венедикту удалось пересказать товарищу предысторию обвинительного заключения.
Случилось вот что. Вскоре после разговора в поезде Венедикт получил от Антония письмо. В небольшом убористом тексте юноша молил о помощи российским гражданам, страдающим от несправедливости местных чинуш. Дважды перечитав письмо, Венедикт задумался. Его не смутила просьба Антония прислать деньги («Сколько можете! Каждая ваша копейка — это спасенная человеческая жизнь!»). «Ну конечно, — размышлял доверчивый богописец, — без денег что сделаешь». Ему не показалась странной и приписка в конце письма о том, что через две недели в Москву должна приехать группа верных товарищей. Остановиться им в незнакомом городе негде, как только у гостеприимного Венедикта. «Понятное дело, — соглашался великодушный адресат, — меня не убудет, а общему делу — польза!»
Так и случилось. Через две недели Венедикт тепло принял шестерых верных товарищей, нагрянувших в его однокомнатную квартиру с какими-то рыночными баулами, и с того дня стал координировать свои действия, исходя из нужд этой благородной и несколько странной организации.
Товарищам нужны были деньги, много денег. Дело спасения тысяч обездоленных россиян требовало от каждого волонтера высочайшего напряжения сил по пополнению «партийной» казны. Трудились ударно. Поутру, распахнув холодильник, товарищи завтракали чем Бог послал и исчезали до вечера. К ночи возвращались угрюмые и хмельные.
В один из дней, наблюдая их помятые физиономии, синяки и кровоподтеки, Венедикт спросил бригадира группы Протаса:
— Я могу быть полезен?
Тот сплюнул на паркет и ответил:
— Катись отсюда. Понял, хозяин?
Ответ Протаса не смутил Венедикта. Он не осознал всей мерзости прозвучавших слов, но соотнес услышанное с упрощенным этикетом ратников-народовольцев.
Пошла вторая неделя пребывания верных товарищей в квартире Венедикта. Утром в четверг парни куда-то особенно тщательно собирались. Протас подошел к Венедикту и примирительно хмыкнул: «Слышь, бугай (за полторы недели он так и не запомнил имя хозяина), нужда в тебе есть, подь с нами нынче». Венедикт сверкнул глазами — настал час его личного подвига! — но…
Автор не упомянул, что одним из шести «народовольцев» была девушка по имени Млада. Она-то тайком от товарищей и подала знак Венедикту: «Не соглашайся!» О том, почему герой доверился тайному сообщению девушки и отказался от предложения Протаса, узнаем позже.
Шесть верных товарищей брали инкассаторскую машину. Не вышло. Борцов за права угнетенных россиян отконвоировали в автозак и сбросили в ближайший спецприемник. Началась монотонная следственная работа. Через два дня на Петровку был вызван Венедикт. В отличие от товарищей, подавленных случившимся, он повел себя независимо — этакий Робеспьер! — и даже пару раз ответил хамством на хамство, чтоб знали. В интересах следствия Венедикт был задержан, дело завертелось. «Этого простака раскрутить по полной», — скользнула негласная директивка. И хотя прямых улик в отношении Венедикта не было, участь иконописца была решена. Всплыл разговор в поезде. «Да как смеет этот богомаз кипишиться! — орал главный следак на утренней планерке. — Вздернуть на червонец негодяя!» И вздернули. Судья, потупив глаза, огласил приговор: «Шесть лет исправительной колонии общего режима».
— Веня, милый мой друг! — лепетал Юра. Слезы жгли глаза, мешали говорить. — А как же апелляция? Ты подавал апелляцию?
— Не подавал. Нет смысла, — поморщился Венедикт, — половину я отсидел. Конечно, геморрой приличный, ну да отсижу свое. Может, умней стану, если вообще встану…
— Э-э, друг, так дело не пойдет! Мы живы до тех пор, пока имеем силы сопротивляться. Ты же сам меня этому учил!
— Помереть можно и при жизни, — возразил Венедикт.
— Что значит помереть?! Да ты еще ничего должного не сделал!
— Я никому ничего не должен.
— Богу должен! Тебе дан талант, силы. А ты на тот свет собрался!
Под напором товарища Венедикту вдруг захотелось разбить вдребезги эту мерзкую стеклянную стену, отгородившую его от мира, где живут и мыслят свободные люди. Не жмутся в дальний от параши угол, не прячут глаза под взглядом вертухая… Нет! Летают на самолетах с континента на континент, работают в современных лабораториях, слушают оперных див и кричат им и самим себе: «Брависсимо, человече!»
— Веня, ты слышишь меня? — спросил Юра, озабоченный молчанием друга.
— Да… — тихо ответил Венедикт. — Прости, Юр, я должен побыть один. Благодарю тебя.
Он встал. Из угла раздался монотонный голос:
— Свидание закончено.
Юра вернулся в Москву и поднял на ноги все возможные связи, накопленные им за семь лет литературной деятельности. На Петровке только и говорили, что про Владимирский централ. А когда пришло ходатайство на имя министра за подписью Святейшего Патриарха, тут уж события закрутились быстрей времени! Венедикту оставалось лишь подписать документы на апелляцию и долгие (долгие!) три недели ждать положительного решения выездной коллегии. Короче говоря, жевали без малого четыре года, а выплюнули, как вишневую косточку!
Вот так бывает в жизни. Задумал лукавый смахнуть богомаза с подмостков иконных, и ничего у него не вышло! Увел ангел-хранитель Венедикта прочь от адовых Черемушек. Увел и дорожку вымел — ищи, рогатик, ветра в поле!
Венедикт вернулся в Москву пустым. Его сердце так и осталось в застенках Централа, ведь в женском отделении тюрьмы, в одной из тысяч невольничьих камер отбывала срок одна из шестерых борцов за справедливость — возлюбленная девушка по имени Млада. Когда «народовольцы» ввалились в прихожую и стали бесцеремонно разглядывать обстановку повстанческого приюта, сердце Венедикта дрогнуло. Он что-то отвечал, показывал и не отрывал глаз от лица девушки, наполовину скрытого под балаклавой.
Потянулись дни повстанческого «труда». Венедикт с удивлением наблюдал гадкую, почти звериную этику «народовольческих» отношений. Безусловное послушание Млады распоряжениям и прихотям товарищей вызывало в нем острое чувство жалости. Он старался угодить незнакомке, восполнить собственным вниманием уродливое и бесцеремонное отношение членов звена. Внимание Венедикта стремительно росло, это смущало Младу, она злилась — ишь, ухажер нашелся! Но мало-помалу мужское расположение пришлось девушке по душе. Получив от звеньевого Протаса распоряжение «Младка, руби этого козла, он нам нужен», и вовсе успокоилась. Вынужденная по «корпоративным соображениям» посмеиваться над влюбчивым хозяином, она в душе сердилась на своих подельников, искала поводы остановить их скабрезные перетерки и скрывала от всех, даже от самой себя, растущую с каждым днем симпатию к Венедикту.