Каждый год в России случаются редчайшие природные явления. Например, неожиданно для столичных градоначальников в декабре выпадает снег, или с первым мартовским солнцем по московским улицам текут мутные ручьи революционных настроений, подъедая накопившиеся за зиму сугробы народного неудовольствия, — этакие социальные зажоры[13].
В Испании не так. Испанское солнце плавит и уравновешивает. Если какой-нибудь политик из Каталонии возвысит голос, его поведение не следует принимать всерьез. Через пару часов наступит сиеста, он вкусно поест и успокоится сам собой. Это же Испания! Напротив, во французской стороне Марсельеза зовет на баррикады в любое время года. Чтобы угомонить гордого галла, требуется монаршее слово Людовика XIV: «Государство — это я!» В Германии не так. Бережливый дойче сто раз пересчитает возможные убытки, прежде чем простится с милой Гретхен и отправится что-то отстаивать или утверждать. Или, к примеру, итальянец: утром кричит, днем спит или волочится за какой-нибудь красоткой, а часам к восьми вечера, устав от революционного напряжения, весело попивает мартини в ближайшей ресторации под оглушительное шоу студийного телевизора.
И только русский человек идет до конца, пока не потеряет все.
— Сегодня вечером в Торревьехе карнавал. Приходите! — сообщила нам русская дама, перебравшаяся на жительство в Испанию лет десять назад.
Карнавал! Отменив вечернее купание, мы подъехали к центральной набережной города, припарковали машину и поспешили на звук веселья. Да, мы приехали, чтобы увидеть праздник, но такого великолепия не ждали! Представьте, тысячи людей в роскошных национальных костюмах пели, танцевали и обнимали друг друга. Повсюду слышались восхитительные вариации фламенко. Старики, как юные испанские Ромео, устремлялись к своим семидесятилетним возлюбленным, а прелестные бабушки замирали от страха и едва не падали в обморок от обилия чувств и воспоминаний. «Восстав из пепла», они теребили оборки своих умопомрачительных платьев и милостиво позволяли убеленным сединой кавалерам любить их еще.
Маленькие дети, подражая взрослым, совершали танцевальные па и были упоительно смешны. Выполняя какой-нибудь «сложный» поворот, они путались в складках одежд и падали на руки своих счастливых мам, при этом весело смеясь и выкрикивая: «Mama, уо también puedo!»[14]
Жена подхватила меня под локоть и указала пальчиком на одну из танцевальных площадок, где средних лет танцор кружил девочку лет восьми-десяти, больную синдромом Дауна. Ребенок с трудом переставлял непослушные ножки и с рассеянной улыбкой неотрывно глядел на своего статного кавалера. Мужчине приходилось непросто, но с какой любовью к партнерше совершал танцевальные па этот благородный испанский идальго! Плотная толпа, окружившая танцующих, сопровождала каждый удачный поворот девочки восторженными криками. Ни тени насмешки над вынужденным человеческим уродством, ни наигранного веселья (этакой снисходительной доброты по поводу собственного преимущества) мы не приметили ни у кого из наблюдавших за танцем. Музыка закончилась. Танцор поклонился своей избраннице и изящно поцеловал ей ручку. В ответ девочка прижалась к мужчине. Она была счастлива.
Мы уезжали за полночь, так и не попробовав себя в настоящем испанском фламенко. Музыка весело оплакивала наш уход и зазывала обратно. В узких каньонах городских улиц нам встречались сонные, танцующие в темноте горожане. Ехали молча, не в силах произнести ни слова. Я подумал:
— Неужели мы способны лишь созерцать чужой праздник?
— Нет, конечно! — мысленно ответила жена. — В эту ночь мы стали определенно добрее!