К тридцати годам личная жизнь Григория Борисовича Камышина укладывалась в стандартный набор социальных стереотипов: школа, институт, армия, работа. Ни романтических приключений, ни отчаянных влюбленностей или безрассудных поступков, несмотря на восторженность души и резкий категоричный ум, за Гришей не значилось. Служить, правда, пришлось ему не в заштатном русском уезде, а в Афганистане. Полчища мух, раскаленный песок в лицо, мутная бессмысленная героика и на каждом шагу смерть, смерть, смерть — вот и вся романтика.

В студенческую бытность зашел он как-то с друзьями в храм. Минут десять парни любопытствовали, затем один за другим потянулись на улицу. У кого-то разболелась от духоты голова, кто-то просто заскучал, глядя на церковное однообразие. С Григорием произошло нечто неизъяснимое. Он почувствовал, что иконы — в храме их было множество — глядят на него и нашептывают в унисон: «Подойди, Гриша, постой со мной. Дай, дружок, наглядеться на тебя!» Григорий обошел зал церковного четверика и перед каждой потемневшей иконной доской его охватывало ощущение гулкого космического покоя.

Он знал, как ликует влюбленное сердце, как блаженствует восторженный ум над решением научной или житейской проблемы. Но перед иконами Гриша испытал непривычное ликование души. Светлое искрящееся ликование о неземном и вечном! «Странно, — думал он, вглядываясь в святой образ, — через месяц мне стукнет двадцать лет, но только сегодня я обнаружил огромное существующее помимо меня пространство. В этом пространстве есть центр, ядро. Я чувствую его сверхплотное образование!» Лики святых, церковная утварь, аромат каждения представились юноше как переплетение нитей, образующих колыбель, в которой покоится сверхплотное ядро — Божественный Младенец! Григорий заметил, что колыбель перемещается в пространстве вослед его движениям, будто находится внутри него самого!..

Ребята курили за церковной оградой, ожидая товарища, а Гриша переходил от иконы к иконе, проверяя хлынувшие в него чувства на принадлежность к фэнтези. Но вот вышел и он.

— Ну, Григ! Мы уж подумали, что ты с ангелами медовуху распиваешь!

Парни рассмеялись. Гриша улыбнулся, хотел что-то ответить, но промолчал. Как объяснить то, что у тебя клубится внутри как некое еще не оформленное ощущение правды.

С того дня Григорий все реже бродяжничал и все меньше по вечерам с друзьями дегустировал пиво в городских пивнушках. На его рабочем столе появились новые, непонятные книги: «Лествица» Иоанна Лествичника, «Иконостас» Павла Флоренского. «Что он нашел в этих книгах?» — дивилась мама, заглядывая сыну через плечо.

Учился Гриша в Суриковке на факультете монументальной живописи. По окончании третьего курса студентам были предложены летние практики. Первой значилась заманчивая крымская одиссея: Крым, Коктебель, курс акварели «Тропой Волошина». Еще набирали группу в Волгоградскую область: «Волга, купеческий Камышин, экстерьер посадского дома XIX в.». Неожиданно возникло третье направление, северное, получившее в народе кличку «комариное»: Вологодская область, город Кириллов, село Ферапонтово, русская икона, фрески. Несложно догадаться — Григорий записался в «комариное».

Покидав в рюкзак кисти, краски, томик «Лествицы», белье на смену, Гриша простился с матерью и, гонимый жаждой увидеть своими глазами знаменитые фрески Дионисия, отправился в путь.

Практика пролетела, как один день. Сотни набросков, акварелей и композиционных схем сделал Гриша, изучая живопись знаменитого изографа в Рождественском соборе Ферапонтова монастыря. Благо директор музея-заповедника Марина Сергеевна Серебрякова, радуясь зрелому вдохновению юноши, во всем шла навстречу.

Встреча с техникой фрески превратила мирского художника-монументалиста в отшельника-изографа, для которого каждая встреча с древним каноническим искусством стала причастием Божественных тайн — живой водой и хлебом насущным.