Ранним июльским утром в квартире на Волхонке раздался телефонный звонок.

— Здравствуй, брат Григорий, здравствуй свет мой, Гришенька! Скажу без предисловий: имею к тебе нужду великую. Попустил я позор, прости Господи! Позволил нечестивцу храминушку мою посечь кистью поганой, блуд на божьих стенах намалевать такой, что вот-вот развалятся святые камушки, не снесут позора. Исправить надо бы. Не откажи! Дружине твоей поклон. За вас, честных богомазов, день и ночь Бога молю. Приезжай, приезжай, брат мой любезный!..

Григорий слушал отца Михаила, но думал о своем. Не виделись лет десять, поди. Настоящий русский батя — борода в капусте, а мысли прямиком к Богу летят, крылатые, как ангелы…

…1993 год, 3 октября, вечер. Двор Белого дома щетинится кольями баррикад. Из Останкино на грузовых машинах везут первые партии раненых. Отец Михаил в переднике, забрызганном кровью, перекладывает увечных с борта на импровизированные носилки. В промежутках между прибытием машин обходит и кадит баррикады. Игры в революцию закончились — это понимают все, но никто не покидает баррикады. Идет молчаливая сосредоточенная работа. Достраивают заграждения, разливают по бутылкам «коктейль Молотова», назначенные командиры взводов инструктируют защитников на случай штурма.

Отец Михаил непрерывно исповедает и причащает. Ограничений никаких. Ел, не ел, читал правила ко причащению, не читал — едино. «Кто не подался прочь — герой и жертвенная душа, — поминал потом октябрьские события отец Михаил, — кого ж причащать, как не их? Небо молю в свидетели: все они полегли наутро. Везучих греховодников, как ваш слуга поп Мишка, мало оказалось…»

— Стойкий батя человек, — рассказывал Григорий сослуживцам, — а спроси его про те денечки, сверкнет глазами и заговорит вроде бодрячком, но на втором слове прикроет лицо ладонями и плачет. Да сквозь слезы сказывает, как утром 5 октября ходил он в рваном подряснике по развороченным баррикадам, кадил на кровь еще не смытую водометами и товарищей поминал…

— Так что ж, родненький, порадуешь старика, приедешь?

— Отче, обещать не буду, но с ребятами поговорю. Может, и стронемся.

— Молю Бога, Гришенька, молю Бога!

Отец Михаил простился и положил трубку.

* * *

Собрал Григорий артель. Так, мол, и так. Денег у бати, известное дело, нет, а если и завелась копеечка — вся наша. Отец Михаил как образ Божий последнее отдаст! Решайте, дело добровольное.

— О ч-чем тут, с-собственно, д-думать? — заикаясь, произнес Родион, правая рука Григория. — Коли Гриша зовет, п-понятное дело, надо ехать всем ч-числом.

Так и решили. На сборы и домашние дела положили два дня. К вечеру третьего прибыли на Павелецкий вокзал, погрузили в вагон артельное хозяйство — пустыми руками фреску не напишешь, расселись по полкам, как голубки по проводам, и покатили, попивая чаек в подстаканничках, «с милого севера в сторону южную».

Мы порой удивляемся, как причудливо время пишет людские биографии, как «приветливо и беспардонно» выталкивает нас в незнакомое и часто негостеприимное будущее, вопреки непониманию сердца и протестам ума. Когда же нам, венцам творения, надоедает покорно следовать причудам Брегета, и мы требуем объяснений, секундная стрелка дразнит нас, повторяя, как попугай: «Потом-потом, потом-потом…» И она права. Только по прошествии лет мы понимаем сокровенный смысл многих причуд времени.

Автор этих строк, как и отец Михаил, оказался в числе «везучих греховодников», не убитых доблестными российскими офицерами-танкистами в роковое утро 4 октября. Приведу пример. Во дворе Белого дома студенты из Приднестровья поставили палатку и все десять дней осады были деятельными участниками восставшей ойкумены: строили баррикады, доставляли в осажденный лагерь продовольствие, следили за порядком. Над брезентовым пологом палатки они вывесили кумачовый транспарант: «ГРУППА РАЗРАБОТКИ ТЕОРИИ СЧАСТЛИВОГО ОБЩЕСТВА». Когда начался штурм, и бэтээры взяли в кольцо двор Белого дома, приют приднестровских романтиков оказался в самой гуще перекрестного огня. С того страшного дня прошло тридцать с лишним лет. И все это время каждый из нас, уцелевших, живет за себя и «за того приднестровского парня». Нелегкая это верига.

…Утром второго дня пути московские варяги прибыли в славный город Ставрополь. С поезда пересели в автобус и к полудню добрались до Михайловой станицы. Подошли к воротам станичного храма, перекрестились. Глядь, по дорожке от церковного домика бежит священник, подрясник за пояс заправляет и поет:

— Христос среди нас, приехали, родные!

Первым под благословение подошел Григорий.

— Благослови, отче!

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — произнес отец Михаил. — Гриша, как я ждал тебя. Экие орлы!

Задержав взгляд на Полине, добавил с хитрецой:

— Да тут и орлица с вами?

Девушку смутил простецкий говор священника. Она опустила голову и юркнула за спины товарищей.

— Ай-яй-яй, прости старика, — запричитал отец Михаил, — не обижайся, милая! Гриша меня знает, это я по любви.

И, развернувшись к храму, продекламировал нараспев:

Принимай, Отрадушка, иконника Григория со товарищи. Будь им скоропомощницей благой. Приехали они издалече, из самой Москвы, вот ведь оно как.

От радости о. Михаил потерял чувство координации. Обхаживая Гришу с товарищами, двигался боком и забавно путал ноги, не зная, какую выбрать для опоры, а с какой продолжить движение. То и дело прерывал речь и переходил на церковные песнопения.

— Ну что, Гриша, на трапезу и отдыхать с дороги?

— В храм бы зайти, нужду глянуть, — ответил Григорий.

Сложив на крылечке гостевого домика коробки с красками и личные вещи, артельцы взошли по ступеням в церковный притвор, протиснулись через нагромождение деревянных конструкций в четверик и поднялись на леса. Глянули вверх… Оторопь взяла московитов.

— Отче Михаил, да кто ж такое посмел? — не пряча удивление, спросил Григорий.

— Ох, Гриша, как ответить, не знаю. Объявился у нас некий Парфен. Обещал храм за два месяца расписать. Ну я, глупый человек, и согласился. А от него всяк поутру несет самогоном, как, прости Господи, от свиньи огульной. Я ему: «Да куда ж ты такой годишься Бога рисовать?» А он мне: «Богомазам положено! Это для вдохновения, отец». Раз-раз, и уже наверху. И так до самого вечера сидит, на обед не слезет, даже в сортир не сойдет, все мажет и мажет. За досками-то не видно. Ладно, думаю, пусть мажет, все не голо будет в обители Божьей. А тут сторож Кузьма и говорит мне: «Отче, глянуть бы вам на Парфеново художество. Там такое!» Смутил меня Кузьма. На другой день полез я сам — в мои-то годы по лесам скакать, — доски трясутся, руки не слушаются. Залез, сколько смог, глянул вверх, а там… Господи помилуй! Онемел я от такого художества. Стою, плачу, за стену держусь, сам себя отпеваю. Гляжу, вошел в храм Парфен. Идет, шатается. Силы мои прибавились, слетел я вниз по лестницам, как голубок, и к нему. «Ах ты, — говорю, — поганец! Что ж ты творишь в доме Божьем? Чтоб духу твоего нынче не было. Никаких денег не получишь, разбойник, скажи спасибо, что кормили зазря». А он мне: «Воля ваша, да только тыщу рублев мне надобно на билет, куда я без билета?» Отдал я ему эту тыщу, а Кузьме наказал гнать из храма поганца и не пущать боле. Вот такие дела, Гриша. Вашу-то работу я видел, вот и подумал, что все так пишут. Выручай, брат!

— Леса надо поправить. Высота серьезная, — ответил Григорий.

— Не беспокойся, Гриша! Станичников подниму, все поправим, только скажи как! — затараторил отец Михаил. — Завтра ж и приступим.

Так-то оно так, но забыл батюшка, что июль — месяц полевой. Работных мужиков по пальцам пересчитать, а тут страда — куды им за плотницкие новины браться. Бог милостив, подождет!

День проходит, второй — нет плотников. Григорий занервничал. Задумка была расписать храм благотворительно, без денег, по старой дружбе с отцом Михаилом. «Ежели отец захочет мзду художникам дать, — думал Гриша, — примем с благодарностью. Нет — так и суда нет. Распишем во славу Божию. Воздухом южным подышим, молочка парного попьем, свежатинки с огорода покушаем. Красота! А теперь что? Выходит, надо поправлять леса своими силами. Доски, гвозди есть, руки тоже есть, правда, к плотницкой работе не шибко подходящие. Молоток — инструмент серьезный, не то что кисточка — тут думать надо! Однако ж…

Поправили лестницы, перестелили настилы, сделали ограждения. К вечеру третьего дня управились. На четвертый день встали ранехонько, выпили чайку с сухарями — и в храм. Отец Михаил уж там. Пропели Антония Оптинского о начале всякого дела, и за работу!

Григорий с товарищами отправился на самый верх, под купол, Полине поручил размечать орнамент на уровне храмовых окон, на третьем промежуточном ярусе лесов.

Поднялась Поля на высоту, глянула вниз и обомлела. Прежде, бывало, забьется она в дальний угол артельной мастерской и на холщовой таблетке орнамент выписывает твореным золотом. А тут высота, ведра с красками, какие-то рулетки. Ну и что, что есть ограждение? Захочешь упасть — упадешь, как миленькая! Стало девоньке страшно…

Всю первую половину дня просидела Полина на корточках, не смея ни встать, ни приступить к разметке. Подошло время обеда. Стали художники спускаться вниз. Спустился и Григорий. Видит: у дальнего окна сидит Полина в белом рабочем халатике.

— Ты что, Полина? — удивился Гриша, оглядывая на стену, не тронутую рисовальным угольком. — Много ль преуспела, голубушка?

— Я… я… Вы простите меня, Григорий Борисович, я обязательно, я после обеда продолжу…

— Э нет, бояться не гоже, даже не продолжай!

Григорий перегнулся через перила, крикнул товарищам: «Обедайте без меня!» Затем вручил девушке муштабель (палочку с привязанным на конце рисовальным угольком) и помог встать.

— Так, Полина. Смотрим только на стену. Вниз не смотрим, но под ноги поглядываем! Определяем границы нашего орнамента и отчерчиваем их вдоль всего яруса.

Не отпуская руки Полины, Григорий сделал шаг вперед, увлекая за собой перепуганную девушку.

— Спокойнее, Полина, еще спокойнее. Видишь, это совсем не страшно! Думай о линии. Для тебя сейчас самое главное — ровная горизонтальная линия, — повторял Григорий, стараясь своими длинными ногами шагать вровень с шажками Полины.

— Так, а теперь ведем нижнюю горизонталь. Э-э нет, теперь сама! — Гриша отпустил руку ученицы и, подбадривая движение девушки веселыми комментариями, остался стоять на месте. — Не оборачивайся, Полина, смотри только на стену и под ноги. Я рядом и наблюдаю, как ты перестаешь бояться!..

Григорий говорил нарочито громко. Его голос многократно отражался от стен и убеждал Полину в присутствии бригадира где-то совсем рядом. С каждым шажком она смелела в своих движениях, а неудобный поначалу муштабель (вместо руки какая-то палка!) оставлял на стене все более четкий и ровный угольный след. Заканчивая линию, Полина посмотрела вперед и увидела перед собой улыбающегося Григория.

— Как?! А я думала, вы рядом идете… — от неожиданности девушка вновь почувствовала противные ватные колени, а из глаз…

— Стоп! Полина! — рассмеялся Григорий, заметив ее смущение. — Умница! Можешь обернуться и посмотреть на свою работу. Ты сделала это!

Полина обернулась и увидела под нескончаемо долгой линией, которую она вычертила вместе с Григорием Борисовичем, еще одну, такую же. Такую же длинную и даже более красивую.

— Это я сама начертила? — девушка прищурилась и добавила с хитрецой. — Без вас?…

— Конечно, сама! — ответил Григорий. — Ну что, теперь справишься?

— Справлюсь! — Полина очаровательно улыбнулась в ответ.

Сторонний наблюдатель мог бы заметить, что улыбка девушки смутила Григория. Но кроме «бригадного генерала», Полины и читателя в храме не было никого. Девушка переживала внутренний восторг и вряд ли хоть что-то могла заметить. Что же касается читателя, его сторонним наблюдателем не назовешь — какой же он сторонний?

— Идем обедать? — спросил Гриша, переступая по лестнице вниз и подавая Полине руку.

— Я сама, — ответила девушка.