Венедикт закончил роспись Воскресенского храма в Марокко, потрудился в Испании, аккурат «через речку», как он в шутку называл Средиземное море, и вернулся к работе в России. Всякий раз, возвращаясь в Москву, чтобы отметиться или переоформить визу, он первым делом звонил Юре, но почему-то не заставал дома. Пару раз писал. Не получив ответа, плюнул и решил: «Захочет, сам объявится». Так прошло четыре года.

Закончив зарубежные труды, Аристов вернулся в Россию. «Уфф, нагулялся! — объявил он зеркальному визави. — Отныне Дом Божий рисую только дома!» Заключил договор на роспись Ильинского храма в городе Россошь, сел в поезд и покатил в Воронежскую область — чем не испанская степь!

В Липецке в купе к Венедикту подсел парень лет двадцати. Попутчик представился: Антоний Горячев, студент, активист, агитатор за справедливую жизнь.

— За справедливую — это хорошо! — усмехнулся Веня, нарезая на купейном столике походную снедь.

— А то! — надул грудь Антоний. — У нас не шайка задвинутых, мы организация!

Он затараторил быстро и слаженно.

— Мы даже зарегистрированы как некоммерческая молодежная движуха «Я — тысяча-тысяча первый». Маркер!

— Круто, даже маргинально! — отшутился Веня.

— Именно, дядя!

Слово «дядя» неприятно подрезало слух Венедикта.

— У нас программа! — не унимался Антоний. — Если честно, я ее в глаза не видел. Но знаю, писали классные чуваки, в общем, программа что надо.

— Программа — большое дело! — одобрительно кивнул Венедикт.

— Молодой человек, а каковы основные цели вашей программы? — вступил в разговор третий пассажир купе, мужчина средних лет. — Простите, не представился. Доцент кафедры истории Гризли Исаак Омарович.

Парень ухмыльнулся.

— Главная цель нашей программы — справедливость! Мы считаем…

— Да-а? — Гризли изобразил на лице любопытство. — О какой такой справедливости, позвольте узнать, идет речь в вашей программе? Ведь она разная. У феодала своя справедливость, у раба или крепостного — своя. Даже советский принцип распределения материальных благ говорит нам: «От каждого по способностям, каждому по труду», — то есть, очевидно, неодинаково. Так как же?

Мужчина задал явно не самый простой вопрос. Антоша растерялся, но быстро пришел в себя и небрежно ответил:

— А так. Никто никому не завидует, потому что все имеют полное довольство. Вот такая наша позиция!

— Замечательно! — Исаак Омарович захлопал в ладоши. — Я ваш союзник! А что скажет наш молчаливый собеседник, — он обратился к Венедикту, — например, о…

И Гризли повел разговор о скрытых рычагах управления человеческим поведением, о формировании агрессивных мотиваций и многом другом, о чем в России прилюдно говорить не принято. Но что не скажешь под перестук колес! Позже Веня узнал, что Исаак Омарович Гризли — никакой не Исаак Омарович и даже не Гризли, а обыкновенный стукач-информатор, рассеянный в толпу в поисках негатива. Что же касается Антония, его роль в биографии Венедикта оказалась, увы, гораздо более значительной. Однако обо всем по порядку.