1969 год. Пригород Торревьехи, небольшой ресторанчик в прибрежном районе Ла Мата. 20 марта. Утро.

Я сижу за столиком в ожидании Гарсиа. Солнце едва поднялось над морем. Его косые лимонно-рыжие лучи пробиваются сквозь плотные заросли цветущих бугенвиллей. Ресторан пуст, если не считать пожилой пары, склонившейся над чашечками кофе в тени раскидистой садовой пальмы.

Два дня назад Гарсиа вернулся из очередного плавания и первым делом забежал ко мне.

— Сеньор Родригес! — выпалил он, без стука врываясь в кабинет (я прощал ему подобные шалости). — Мне нужно сказать вам что-то очень важное!

— Слушаю тебя.

— Нет-нет, не сейчас. Давайте встретимся послезавтра утром. Вот адрес, — он вручил мне записку. — Сможете?

— Ла Мата? — удивился я, с трудом разбирая каракули, похожие, скорее, на морские водоросли, чем на изящные испанские буквы. — Почему там? Это не близко.

— Очень надо именно там, сеньор Родригес! — взмолился Гарсиа. — Потом я все объясню. Так будете?

— Ну конечно, дорогой Гарсиа, буду непременно.

Получив согласие, молодой человек попятился к двери и, махнув рукой, исчез, как видение. «Хм, — подумал я, возвращаясь к бумагам, — любопытно…»

* * *

Я рассеянно листал газету и не сразу заметил, как на пороге ресторана появился Гарсиа. Покачиваясь и по-флотски широко расставляя при ходьбе ноги, он ввел в зал хрупкую, невысокого роста, барышню. Одета девушка была в платье серебристо-пепельного цвета, украшенное крупными малиновыми цветами.

Я перевел взгляд на вошедших и невольно вздрогнул. Точно такое платье хранила в фамильном сундучке моя матушка. Несколько раз в году она доставала его. Перед тем как нарядить Тони для вечернего карнавала, мать бережно расправляла оборки и едва подогретым утюжком гладила оплечные проймы.

— Будь бережлива, — говорила она, передавая наряд Тони из рук в руки, — это платье помнит нашу с папой молодость!

Удивленный столь разительным совпадением, я внимательно посмотрел на спутницу Гарсиа и… все понял. Манерой держаться, чуть склонив голову набок, но главное, необычайно милыми чертами лица барышня разительно походила на мою покойную матушку в молодости. Фотографии того времени в огромном количестве хранились в наших фамильных фотоальбомах.

Через пару лет после венчания отец вернулся из путины с приобретением. Шел обильный тунец, и все участники экспедиции неплохо заработали. На радостях отец купил крутой, как бы сейчас сказали, фотоаппарат Leica и так увлекся фотографией, что добрую половину нашего маленького домика превратил в таинственную для меня, двухлетнего Огюста, фотолабораторию.

По характеру отец был максималистом. Если он за что-то брался, занятие на некоторое время становилось смыслом его жизни. Так было с рыболовством. Отважный мореплаватель избороздил за четырнадцать лет непрерывного рыбацкого лиха вдоль и поперек все пять океанов, не пропустив ни одного стоящего улова ставриды, лосося или тунца. Когда же отцу в руки попалась профессиональная фото-игрушка, он забросил промысел и с головой ушел в фотографию. Звали, манили назад — как отрезало. Тогда-то он и наснимал матушку, радуясь и обучаясь фотоделу одновременно.

Как описать чувство, овладевшее мною в тот миг, ведь взглянув на барышню, я увидел одну из оживших фотографий…

Гарсиа и спутница направились ко мне. Я встал и хотел было произнести приветствие, но язык, онемевший от волнения, не был готов ко сколько-нибудь внятному общению. Гарсиа заметил мое замешательство и остановился чуть дальше, чем полагал этикет нашего с ним близкого знакомства.

— Это моя Монсеррат, — улыбнулся он, чуть подтолкнув вперед девушку, смущенную не меньше моего.

— Монсеррат… — едва выговорил я, теряя последнее самообладание.

Господь праведный! Это же имя моей покойной матери! Как можно вынести подобное испытание? Помилосердствуй, Господи!..

Гарсиа заказал три кофе. Сдвинув крохотные столики, рассчитанные максимум на двоих, он усадил девушку, затем сел сам.

— Сеньор Родригес, — его голос зазвучал трепетно, — я потерял отца, как вы знаете. Мне было семь лет, когда вы приняли меня в группу искусства. После смерти родителя мы с вами были вынуждены расстаться, мне следовало кормить мать и брата. Четырнадцать лет я тралил тунца и практически не видел вас. Но все годы думал о вас с благодарностью и благоговением. Вы заменили мне отца. Пусть вас не было рядом, но вы были в моем сердце.

Гарсиа шмыгнул носом, пытаясь сосредоточиться. «Какой же он еще мальчишка!» — подумал я, сглатывая подкативший к горлу ком.

— И сейчас я обращаюсь к вам как к родному отцу и прошу вашего благословения на венчание с Монсеррат. Мы любим друг друга, это очень серь-еознн…

На последнем слове Гарсиа запнулся, а девушка, сидевшая до этого момента, не дыша, вдруг испуганно встрепенулась и прикрыла лицо ладошками.

— Серьезно, сеньор Родригес, — поправился Гарсиа, — очень серьезно.

Сейчас уже не вспомню, что я ответил Гарсиа и как перевел его просьбу о благословении в сферу дружеского пожелания. Не мог же я, в самом деле, взять на себя духовную ответственность за брак собственных родителей! Жизнь научила меня решать тонкие вопросы с известной долей осторожности. Припомнились слова русского поэта Тютчева:

— Да-да, по-дружески, сеньор Родригес, именно так! — радовался Гарсиа, не заметив подмены понятий.

В тот день мы засиделись в ресторанчике допоздна. Уходили, бродили вдоль моря, возвращались, нагуляв аппетит, и все время о чем-то говорили. Скованность прошла. В сущности, мы были издавна родные души. Эта особенность проявлялась в каждом слове легко и неосторожно. Нас тянуло друг к другу. Вот когда я почувствовал всю глубину знаменитой фразы Киплинга: «Мы с тобой одной крови — ты и я».

В девятом часу вечера стало темнеть. Мне предстояло заказать такси или ждать рейсовый автобус из Аликанте на Сан-Педро. Я склонялся к варианту автобуса — хотелось немного прийти в себя, просто посидеть минут двадцать на автобусной остановке и помолчать.

— Я вызову вам такси! — предложил Гарсиа, поспешно вставая вслед за мной.

— Не беспокойся, пожалуйста. Это не трудно.

Я подошел к Монсеррат и обнял ее за плечи. Так я обнимал маму, перед тем как отправиться с отцом в воскресное путешествие.

— О, сеньор, что с вами?! — вскрикнула она, увидев на моих щеках слезы.

— Ничего-ничего, милая, это от радости, — смущенно проговорил я, отводя глаза в сторону.

— Позвольте, сеньор, — она достала из кармашка носовой платок и попыталась вытереть мне лицо, но вдруг всхлипнула, осела на стул и принялась промакивать платком собственные глазницы.

«Нет, это невозможно!..» — я глядел на свою заплаканную матушку и испытывал щемящее чувство блаженной сердечной боли. Даже сейчас, по прошествии дней, от воспоминания сжимает грудь и перехватывает дыхание. Я стоял, как большой ребенок, растерянный и счастливый. Гарсиа опустился перед девушкой на корточки и принялся шептать слова утешения.

— Ну что ты, милая, ну что ты! — повторял он, виновато улыбаясь.

Немного успокоившись, Монсеррат поднялась и с извинениями встала со мной рядом. Какое-то время мы втроем возвышались над крохотным столиком и упоительно молчали.

Мой будущий отец расправил руки и обнял нас. Со стороны барной стойки донеслись звуки. Трель мандолины взметнулась и неспешно рассыпалась на отдельные терции. Трезвучия повисли в фиолетовой плави вечернего взморья, похожие на разбросанные по песку блестки ночных насекомых-светлячков. Медленно, как бы выступая из бархата сумерек, к нам подкрался пленительный наигрыш сиртаки.

— Танцуем! — воскликнул Гарсия, ослабив объятие.

— Танцуем, Гарсиа! — ответил я.

Мы построились в цепь и…