Наши встречи с Гарсиа прервала печальная весть: рыбарь Алонсо не вернулся из плавания. Юноша сообщил, что должен занять место отца и кормить семью. С его уходом занятия раз от раза становились короче, скучнее, а вскоре и вовсе прекратились. Я вновь обрел личную свободу и задумался над вопросом: «Что делать?»

— Посмотри мир, — предложила Тая, — говорят, это способствует.

— Верно, — ухмыльнулся я, — погляжу, как в чужих землях время ходит!

— Дед, ты меня пугаешь! — сухо улыбнулась внучка.

«Странная улыбка, — подумал я и поспешил в кабинет, — уф-ф, что со мной?» Вспомнилось внезапное молчание Катрин, как только я заводил речь о времени и странном стечении обстоятельств. И сейчас, когда я наблюдал улыбку Таи, мне почудилось, что таинственный распорядитель вновь постучался в мою жизнь. Постучался? Нет, подобные персонажи входят без стука.

Утром следующего дня я отправился по делам в Аликанте и, возвращаясь, попросил остановить автобус в Ла Мате, пригороде Торревьехи. Время было дневное, безлюдное. Присев за столик одного из приморских ресторанчиков, я заказал кофе и пару сэндвичей. Огляделся. Внимание привлек плечистый мужчина примерно моих лет с крупной окладистой бородой. Он сидел за соседним столиком и читал книгу, поднимая голову и напряженно размышляя над каждой прочитанной страницей. Одет он был в рубаху-вышиванку, так, кажется, называется эта национальная одежда славян, и синие атласные шаровары с широкими золотыми лампасами. Шаровары были аккуратно заправлены в черные яловые сапоги. Мужчина поймал мой любопытный взгляд, улыбнулся и наклоном головы выразил приветствие.

— Ола! — ответил я.

Мой будущий собеседник отложил книгу.

— День добрый, сеньор, — начал я, — разрешите представиться: Огюст Родригес Гарсиа.

Мужчина ответил:

— Илий Воропаев, русский церковный художник.

— Разве России нужны церковные художники? — я немало удивился его ответу. — Недавно я читал передовицу в El Mundo, так там сказано, что сеньор Хрущев распорядился уничтожить все христианские памятники и показать по телевизору последнего попа!

— Вы правы, в СССР моя профессия, увы, не требуется. Я связан с храмом Трех святителей на улице Петель.

— Это, кажется, в Париже? — спросил я, услышав название знакомой улицы.

— Да, в Париже. Еще я веду реставрационные работы в соборе Александра Невского там же, неподалеку.

— Интересно, — произнес я, — впервые говорю с живым художником!

— А я с живым…

— Просто человеком!

Мы рассмеялись. Илий пересел за мой столик и заказал два пива. Беседа затеялась.

Через полчаса я уже знал, что в двадцать втором году вместе с семьей и стареющими родителями Илий эмигрировал из советской России на знаменитом «философском пароходе». Оказавшись в Германии, он с группой соотечественников перебрался во Францию.

— Какая была компания! — Илий расправил руки, будто хотел обнять небо. — Представьте, Огюст, с того памятного дня прошло тридцать четыре, даже страшно сказать, целых тридцать четыре года!..

— Когда это было?

— О, это был великий день — сошлись две непримиримые противоположности: величие слабых и низость сильных! Случилось это 29 сентября 1922 года. Oberburgermeister Haken, кстати, весьма приличная мореходная посудина, выкрал нас из Петрограда и отправил на выселки в Европу! Ха-ха! Не имея повода уничтожить, комиссары решили нас унизить. Представителей ненавистной им интеллигенции они согнали на пристань, как скот. Вокруг меня сутулились с чемоданчиками и саквояжами лучшие российские умы! Помню глаза конвоиров — тупые, наглые, брезгливые! Они ржали и пялились друг на друга поверх толпы русских гениев. Я смотрел и думал: какую страну они построят? Сожрут от злости друг друга разве что.

Илий встал и в волнении продолжил:

— Мы долго плыли в молчании, а потом все как-то разом заговорили.

Он улыбнулся.

— Знайте, Огюст, гений — он и на плахе гений! Бердяев, Франк, Ильин… Господи, какая была компания! Они говорят, а я слушаю и удивляюсь: ни слова упрека! Выгнали как собак: лишили гражданства… А они смотрят в сторону России и улыбаются. Не под силу окаянным комиссарам оказалась высокая нота! Не помню кто, кажется, Ильин процитировал вслух дифирамб Троцкого: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

— Так и сказал, бесов нетерпеливец, — рассмеялся Илий, — «терпеть невозможно». Видать, идея мировой революции прожгла его классовое терпение до самого неприличия! Милейший Огюст, вот такие люди сошлись на палубе «Обер-бургомистра Хакена».

— Да, — вздохнул я, — сколько людей, столько судеб. А скажите, Россия, она какая? Мой отец как-то побывал в Одессе с траулером. Правда, дальше пристани ему ходить не случилось, но дух южных славян — говорю с его слов — он почувствовал. По возвращении отец купил томик Пушкина в переводе и стал читать между вахтами. Такая история.

— Русские говорят: «Пушкин — наше все». Верно говорят. Я сам замечал: время идет, а Пушкин все тот же, сидит себе на болдинском крылечке да посмеивается, будто каждого человека из его собственной жизни выманить хочет.

— Это как?

— А так. Перечитываешь Александра Сергеича и всякий раз думаешь: вот оно что! Раньше не замечал. Возвращаешься умом назад, ищешь ошибочку, мол, с какого такого места жизнь по кривой дорожке покатилась? Вот он какой, этот Пушкин, — беда!

Илий улыбнулся, заказал еще пива и вдруг предложил:

— Слушайте, Огюст, задумал я в России побывать, землицы родной коснуться. Едемте вместе, а?

— В Россию?! А как же железный занавес и все такое?

— Поверьте, я все узнал! У них появилась новая организация «Интурист». Плати деньги, бери путевку и поезжай! Сервис — м-м-м-ц-ца! — Илий послал в Россию воздушный поцелуй. — Правда, говорят, все дни расписаны заранее, туристов водят по России, как стадо баранов, не режут, но стригут и все время пересчитывают! Другой возможности побывать в СССР нет.

— А зачем едете вы, Илий? Коснуться родной земли — это я понимаю. А еще зачем?

— Зачем? Есть одна идея, — Илий сдвинул брови, — отец обучил меня искусству древней византийской фрески…

— Я что-то слышал об этом.

— Так вот. Благодаря его урокам я являюсь, пожалуй, единственным иконописцем, кто реально что-то знает об этом. Здесь, на Западе, фреска не нужна. Тут пишут маслом, чувственно и нецерковно. А в России, я слышал, вновь заинтересовались древним письмом, даже альбомы издают — Рублев, Дионисий, может, слышали?

— Признаться, нет.

— Так вот я подумал грешным делом, может, и до храма когда-нибудь дойдет дело.

— Вы же слышали про «последнего попа».

— Слыхал. Ну и что? Бог вечен, а Хрущ конечен!

— Я понял, вы хотите…

— Вернуть в Россию фреску, вот что я хочу. Обучить русских художников технике древних — писать по сырому известковому левкасу. И пусть себе Лениных рисуют. Рано или поздно вернутся люди в храм, посмотрят на обшарпанные стены и скажут художникам: «Нарисуйте нам Бога!» Тут-то мои уроки и пригодятся!

— фантазер вы, Илий, а может, пророк.

— Ну что, едем?

— Пожалуй!