— Дед, завтра твой день рождения! — объявила за обедом Тая.
Я улыбнулся. Как можно что-то помнить, если каждый день делаешь одно и то же — пишешь книгу и не нуждаешься в разнообразии!
— День рождения? — повторил я.
— Ну да, не юбилей, конечно, но честно нажитые пятьдесят шесть!
«Честно нажитые… — подумалось мне. — Ну-ну». Заговорили о подарке.
— Ума не приложу, чем тебя порадовать?
Действительно, что я хочу? Почему-то представились лакированные перила лестницы, уходящей в сумрак цокольного этажа, туда, где располагалась святая святых нашего дома — библиотека. Сколько раз я спускался по винтовому переходу, как по спирали времени, в блаженное царство тишины и книг! Просторная комната с полукруглым окном, замысловатые кованые подсвечники в простенках между книжными стеллажами и, конечно, книги, книги, книги… Вспомнились живописные уроки отца и наши восхитительные путешествия в Мадрид…
Вдруг мое сердце затрепетало от волнения. «Я приведу в библиотеку детей, мы будем читать! А потом поедем в Прадо, и я открою им глаза на красоту живописи! — мысленно воскликнул я, едва сдерживая радость. — Три тысячи жареных черепах, литератор я или ржавый буй, выброшенный волной на берег!»
— Ты придумал? — Тая почувствовала мое волнение.
Мне стало легко и весело.
— Хочу, чтобы в нашем доме звучал детский смех!
— Дед, — Тая рассмеялась, — раз тебе этого хочется, значит, ты перестал стареть. Но учти: день рождения не отменяется!
На следующий день я развесил в городе объявления о наборе детей в кружок искусства. Не скажу, что моя затея пришлась по душе всем ребятишкам провинциального Сан-Педро. Город рыбарей и простоватой разночинной интеллигенции не жаловал вниманием высокие темы. Да я и не рассчитывал на аншлаг. И все же в мои сети попались четыре лупоглазых дорадо — четыре мальчика постучались в двери нашего дома. И занятия начались!
Мы листали альбомы по искусству, читали вслух Конан Дойля и Диккенса. Иногда в библиотеку спускалась Тая и, как большая красивая бабочка, лишала наше собрание последних земных привилегий! Тая обладала немалым актерским темпераментом. Она брала в руки книгу и начинала по ролям вычитывать текст. В такие минуты будущие Веласкесы и Честертоны замирали от восторга и сидели не шелохнувшись, пока чтица, выдохнув усталость, не откладывала книгу в сторону.
По воскресным дням с первым утренним автобусом мы отправлялись всей компанией в Аликанте. Из Аликанте, заранее подгадав электрички, — в Мадрид. Нашей целью был музей Прадо. И хотя свободное время в столице исчислялось тремя-четырьмя часами (вернуться домой следовало засветло), мы успевали пробежать по нескольким музейным залам и даже задержаться в одном из них минут на двадцать, чтобы обстоятельно поговорить о живописи. Путешествия в Мадрид, такие далекие и недоступные прежде, пришлись по вкусу моим сорванцам. Каждую минуту, проведенную в музее, мальчики ценили не меньше, чем найденную в море жемчужину.
Транслируя уроки отца и подкрашивая их личными переживаниями, я учил ребят видеть красоту живописи Веласкеса, понимать глубину тона картин Сурбарана, Гойи, Мурильо. Однажды мы специально приехали в столицу, чтобы поговорить о «Гернике». Скажу честно, меня волновала мысль: воспримут ли юные рыбари кубизм великого новатора Пикассо так, как это случилось со мной?
Пока мальчики протискивались сквозь плотный ряд посетителей, столпившихся у заградительного парапета, я отошел в сторону и стал наблюдать. Зря волновался! В отличие от взрослых, созерцающих живопись великого Пабло с выражением надменного удовольствия, мордашки детей стыли от ужаса и превращались, да простит читатель жесткое сравнение, в белые посмертные маски. Думаю, о таком восприятии «Герники» Пикассо мог только мечтать.