Третий раз начинать жизнь с точки, едва отличной от нуля (Бог сохранил мне кроху Таю), оказалось непросто. Говорят: «Только разодрав пелену страдания, можно обнаружить истину». Помню, отец положил передо мной небольшую книжку и сказал: «Сын, прочти этот русский бестселлер. В нем есть подсказка, как обрести правду перед Богом». На обложке была нарисована белая русская метель и крупными буквами написано: «A. Pushkin. Eugene Onegin, la novela en verso».

Повинуясь воле отца, я перелистал роман до конца. Если честно, текст мне не понравился. Как-то уж слишком красиво написано. Жизнь, она проще, безыскуснее, что ли. А тут и романтично, и насмешливо одновременно. Но одно соображение врезалось в память на всю жизнь: Пушкин очень хотел сделать из фигляра Онегина человека думающего. Заставил Евгения убить на дуэли друга, одарил чистой ангельской любовью и позволил ему от нее отказаться. Когда же Онегин понял, от какого счастья он отвернулся, в нем проснулась настоящая высокая любовь, но поздно. Маленький Наполеон был отвергнут и попросту сдулся.

Я рассеянно листал страницы, и вдруг во мне будто вспыхнула молния: сколько божественных подсказок следует предложить человеку, чтобы он понял простую истину: нельзя принимать обстоятельства жизни за случайную вереницу не связанных друг с другом событий! Все, что кажется разрозненным и не имеющим отношения к линии жизни, на самом деле является полноценным фрагментом судьбы и не может быть изменено или исключено из перечня прожитых лет.

Эту истину я открыл в шестнадцать! И ныне, сорокалетний, вновь припадаю к ней, размышляя о своем патологическом беспамятстве. Если бы накануне отъезда дона Гомеса я, опьяненный вереницей житейских удач, припомнил мысль о грядущих потерях, разве отпустил бы любимую в Рабат? Я бы упал в ноги и просил почтенного дона отменить намеченное путешествие, вцепился бы в Катрин, как клещ, и вырвал ее из родительского сопровождения! Нет! Точно так и в литературе. Томясь жаждой литературной наживы, я бессовестно зачерпнул ковш ледяной Атлантики с места гибели «Титаника». Совершил грех — исполнил танец сочинителя на костях своих героев! И, как оказалось в дальнейшем, не только литературных. Волна народного возмущения ненадолго отрезвила меня. Но перед Богом я так и остался беспамятным проходимцем — грех не исповедал, замял, а вскоре и вовсе забыл, так и не связав его с гибелью Катрин в единую закономерность. И теперь, благословляя Мари в далекое и опасное путешествие, я уверил себя, что нет никакого смысла еще раз ворошить былое, ведь за истечением срока давности мои грязные танцы прощены. И вновь просчитался. Многое могло сложиться иначе, умей я вглядываться в жизнь не как лукавый беллетрист-рассказчик, но как аналитик, наблюдающий промысел судьбы…