Минуло семнадцать лет. Сколько ужасных событий случилось за эти годы. Безумие правителей, их явное пренебрежение жизнью подданных выплеснулись в братоубийственную Первую мировую войну. Слава Богу, через два месяца после того, как в Сараево какой-то фанатик угробил эрцгерцога Фердинанда, и Австро-Венгрия напала на Сербию, у нашего правительства хватило ума объявить о государственном нейтралитете. Не то — прощай, Испания!

События следовали одно за другим. Только закончились военные действия, поползли слухи о русской революции. Тысячи мигрантов наводнили парижские улицы. Интересные люди эти русские! Первый раз я близко столкнулся с одним из них в Рабате. Случилось это вот при каких обстоятельствах.

Оставив маленькую Мари на попечение Беренгарии, я отправился в Марокко, посчитав своим долгом навестить усыпальницу рода Гомесов и возложить цветы, которые не довезла на могилу предков моя Катрин. Не стану описывать перипетии самого путешествия, остановлюсь вот на каком событии. Побывав в родовом склепе дона Гомеса, я уже собирался отправиться в обратный путь, как вдруг прямо на улице меня остановил человек, одетый в черную священническую рясу. Он улыбнулся доброй открытой улыбкой и спросил:

— Вы, как я вижу, испанец. Вас не затруднит помочь мне в одном деликатном деле?

— Что, собственно, вы имеете в виду, святой отец? — спросил я, отвечая улыбкой на улыбку.

— Мне надо исповедать одного мусульманина, и требуется некоторая помощь.

— Исповедать мусульманина?… — переспросил я с удивлением. — Разве можно в христианские таинства посвящать иноверцев?

Я не был правоверным христианином, но о таинстве исповеди имел кое-какое представление.

— Над мусульманином нельзя читать разрешительную молитву о прощении грехов, — ответил священник, — но исповедать его можно. Это не запрещено.

— Вы русский священник, святой отец?

— Да. Зовите меня отец Варсонофий. Только не называйте святым. Ненароком Бог услышит — сраму не оберешься! — улыбнулся мой визави.

— Отец Варсонофий, а что я должен делать?

— В сущности, ничего. Разве что отвлечь хозяйку разговором, пока я буду беседовать с ее мужем.

Я согласился и таким необычайным образом оказался в особняке знатного жителя Рабата Шерифа Хусейна Джебли. Я назвал жилище Шерифа особняком, потому что не знаю, как правильно величать великолепный вельможный дом с фонтаном и фантастическими птицами.

Два слова о предыстории нашего визита.

Шерифа Джебли постигла тяжкая болезнь. Все марокканские эскулапы были подняты на ноги, но болезнь не отступала. И тогда по совету своей русской супруги знатный марокканец призвал к себе православного священника. Как это могло быть? Радикальный ислам, мягко говоря, не поощряет принимать помощь от неверного. В Коране нет притчи о милостивом самарянине. Но, как известно, утопающий хватается за соломинку. Так случилось и на этот раз. Жизнь и смерть учат нас добролюбию.

Отец Варсонофий окормлял русскую общину эмигрантов, состоявшую в основном из офицеров и матросов Черноморской эскадры (после эвакуации Врангеля из Крыма русский флот базировался, как известно, в тунисской Бизерте, затем часть личного состава переправилась в Рабат). В день нашей встречи отец Варсонофий как раз шел к больному исполнить упомянутую требу.

Зачем священник попросил меня сопроводить его к Шерифу, я так и не понял. Исповедь продолжалась минут сорок. Это время я провел в саду за разговором с супругой болящего Еленой Алексеевной Безруковой. Мы пили вкусный марокканский чай, настоянный на мелиссе, и говорили о России. Вернее, говорила она, а я с наслаждением слушал ее великолепный французский и вежливо переспрашивал то про Пушкина, то про русского царя Петра.

Окончив исповедь, отец Варсонофий простился с Еленой Алексеевной и, отказавшись со всей должной учтивостью от предложенного стаканчика чая, покинул гостеприимный дом Шерифа.

— Как больной? — спросил я по дороге у отца Варсонофия.

— Бог знает. Его недуг тянется с детства и не похож на возрастную простуду. Помолюсь за него, а там посмотрим. Человек он добрый, есть надежда.

Урок любви, преподанный отцом Варсонофием, запомнился мне. Размышляя над Христовой притчей о милосердном самарянине, я всякий раз возвращался к мысли о несчастном Сандро. Как жестоко, как ветхозаветно я поступил с горестным калекой! Да, меня возмутило его молчание. Ну и что? Я даже не счел нужным допустить, что в его молчании могло содержаться неизреченное для меня благо. Господь не напрасно говорил Адаму: «Не ешь от древа добра и зла». Не все человеку следует знать! Есть разрушительные знания, которых следует сторониться.

К примеру, хоррор, заполнивший телек и интернет в дни моей юности. Помню, как в самом начале девяносто первого года я посмотрел фильм «Молчание ягнят». Говорила мне печенка: не надо чухаться на эту похабщину. Нет же, повелся. Мелкодисперсная Лойка таки проткнула мой пыльник: «Ты че, не мужик, Оги? — сказала она, сплевывая жвачку. — Пошли, дурачок, потащимся. Фильм — улет!» Ну, я и пошел. А потом сам плевался с неделю. Какие они все-таки сволочи, эти потешные хорроровцы и их лизоблюды. Нельзя этого делать! Нельзя рубить сук, на котором сидит твоя пугливая задница! Ей же, дуре, самой потом больно будет!

По возвращении в Сан-Педро я стал отслеживать рабатские новости и теперь могу авторитетно доложить: романтическая история межконфессионального таинства, в котором я так странно принял участие, разрешилась ко всеобщему благу!

Джебли выздоровел. В знак благодарности он повелел Варсонофию (как в сказке): «Проси, что хочешь!» Священник поведал ему о нужде в строительстве в Рабате православного храма, и Джебли, исполненный благодарности, пожертвовал русской церковной общине участок земли в самом центре марокканской столицы. 12 декабря 1929 года была оформлена купчая (поверьте, эта история — чистая правда!), где значилась символическая сумма в один франк. В ней уточнялось, что земля может быть использована — внимание! — только под строительство русского православного храма!