В ожидании швартовки я разглядывал набережную и приметил возле одного из пирсов человеческую фигуру. Утренняя дымка снижала видимость. Я спросил бинокль. Ну конечно! Комочек, притулившийся к швартовочному граниту, — моя несравненная Катрин! Закутав плечи в серебристую шаль, она спала и совершенно сливалась с массой громоздкого кнехта. «Катрин!..» — радостно забилось мое сердце. Я принялся теребить капитана за рукав и поторапливать со спуском шлюпки.

— Сейчас-сейчас, господин Огюст! — взмолился тот. — Мы и так спешим что есть сил!

Шлюпку спустили на воду. Не дожидаясь веревочной лестницы, я прыгнул с борта в лодку, подхватил болтающиеся в уключинах весла и стал усердно грести к берегу.

— Господин Огюст, хоть Вассу возьмите! — услышал я окрик капитана.

— Тише, вы ее разбудите! — ответил я, стараясь как можно спокойнее управлять веслами.

Минут через пять, причалив к берегу и опасаясь потревожить спящую мадонну, я присел чуть поодаль и стал с благоговением рассматривать милые черты. Никогда прежде мне не доводилось видеть Катрин спящей! Всякий раз она просыпалась раньше меня. А уж после рождения дочери — подавно. Теперь же я вволю любовался на собственную любовь — да-да, именно так выглядит моя чистая светлая любовь! — и подмечал едва уловимую вибрацию век, свойственную тонкому утреннему сну.

Я наблюдал спокойное ровное дыхание Катрин, будто пил из хрустального кубка прозрачную родниковую воду. Будущее, в котором мне довелось прожить двадцать бестолковых лет, не содержало ничего, что могло бы сравниться с утренним дыханием Катрин.

«Не замерзла б моя дева!» — подумал я, ища причину разбудить любимую женщину. В эту минуту Катрин сладко улыбнулась, запрокинула руки за голову и открыла глаза. Она еще спала, несмотря на признаки пробуждения. Вдруг зрачки ее расширились.

— О-огюст!..

Я подсел ближе и тотчас оказался в объятиях тонких соломенных крыльев. Это напомнило нашу первую встречу.

— Огюст, как долго я тебя ждала!

— Да, любимая!

Удивленный тишиной швартовочного мероприятия, я обернулся к морю. Яхта подруливала к ближайшему от нас кнехту. Кэп то и дело поглядывал в мою сторону, общаясь с матросами посредством неизвестной мне азбуки жестов. Казалось, даже судно откликается на его немые распоряжения и без лишнего скрипа причаливает к пирсу. Облачко вокруг Viejo dueno отсутствовало.

Я махнул рукой: «Можно!» Тотчас под руками матросов все заскрипело, заерзало друг о друга, слова обрели звук. Яхта, кряхтя канатными скрутками, пару раз глухо ткнулась в дощатую стенку причала и пришвартовалась.

По перекинутому деревянному трапу команда во главе с капитаном сошла на причальный пятачок и выстроилась, ожидая хозяйских распоряжений.

— Хорошенько отдохните на берегу и возвращайтесь в море, — сказал я, обнимая по очереди всех, начиная с капитана, — время ждет вас!

— Хозяин, — обратился ко мне кэп от лица команды, — зовите нас в любой час дня и ночи. Вам следует лишь произнести Viejo dueno, и мы окажемся рядом!

— Кто эти люди? — спросила Катрин, когда матросы разбрелись по набережной и потерялись из вида в дымке утра. — Кажется, троих из них я уже видела.

«Титаник»

— Что случилось? Почему ты оказался в море, кто эти люди? — Катрин не умолкала ни на минуту. — Ты ушел вчера около двух часов дня, сейчас шесть утра, значит, тебя не было целых шестнадцать часов! Я так измучилась, Огюст!

«Странно, — соображал я, слушая Катрин, — если сложить все последние действия: ночь, проведенную на берегу возле яхт-клуба, ночную пирушку на яхте и ночь, прожитую в дрейфе перед заходом в гавань, — мое отсутствие длилось не менее трех суток…»

— Катрин, милая, я так устал! Мне надо хорошенько выспаться и привести себя в порядок.

С этими словами я повалился на супружеское ложе и для убедительности захрапел.

— Огюст! — взвизгнула Катрин. — Ты ведешь себя вызывающе!

Визг Катрин отрезвил меня. Между нами никогда не возникало недомолвок или эмоциональных возмущений. Все житейские шероховатости тонули в обоюдном удовольствии видеть друг друга. И вдруг такое… Я приподнялся на локтях и посмотрел в глаза Катрин.

— Радость моя, а что, собственно, произошло?

Катрин стояла у окна, ее тело сотрясал нервический озноб. «Бедная дева! — подумал я. — Пока я пьянствовал в море, она сходила с ума. И теперь, когда нервы, выжженные заботой обо мне, отказывают ей в послушании, я дарю любимой порцию снисходительного удивления, будто бросаю собаке кость… Хорош пилигрим, нечего сказать!»

Я встал с кровати, подошел к Катрин и обнял ее за плечи.

— Прости, милая. Со мной произошла весьма странная история, и мне необходимо время, чтобы осмыслить случившееся. Единственное, о чем могу сказать сейчас, — это то, что все шестнадцать часов нашей разлуки я прожил с мыслью о тебе и желая одного — как можно скорей вернуться.

* * *

Я проспал сутки. На следующее утро Катрин была беззаботна и весела, как в прежние дни. Она поднесла в постель малышку Мари, и та тотчас принялась выщипывать на моем лице все, что по той или иной причине выходило за пределы геометрического эллипса!

За завтраком дон Гомес объявил новость, о которой домочадцы и прислуга давно знали и с удовольствием перешептывались.

— Досточтимый сеньор Родригес, извещаю вас о своем решении посетить нашу родовую усыпальницу в Рабате и приглашаю вас разделить с нами задуманное путешествие. С моей же стороны примите уверения в безусловной поддержке всех ваших инициатив и предложений.

Так я узнал, что род дона Гомеса происходит из африканских земель, и выразил готовность увидеть родовую усыпальницу одного из древнейших испанских семейных домов. Отъезд был назначен на 20 апреля 1912 года.

Чуть раньше, 14 апреля, случилась ужасная катастрофа, пошатнувшая не только мировой технический порядок, но и мое личное счастье. В мерзлой хляби Атлантического океана затонул лучший в мире корабль — легендарный «Титаник». Весть о его гибели с быстротой молнии облетела Европу. К вечеру 15-го об этом знали в Сан-Педро.

Я дождался, пока Катрин уложит кроху Мари спать, и сопроводил жену в трапезную залу, где двое слуг вели последние приготовления к ужину. Когда мы вошли, мадам Риарио стояла, отдернув штору, и сосредоточенно разглядывала в распахнутое настежь окно первые вечерние звезды. Дона Гомеса еще не было. Я поклонился мадам и присел на диван, Катрин подошла к матери и обняла ее за плечи:

— Мама, ты чем-то огорчена?

Мадам Риарио вздрогнула, повела плечами и, повернувшись к дочери, ответила:

— Дождемся отца, он сейчас будет.

Дон Гомес ворвался в гостиную, комкая в руке газету «Вечерние новости и происшествия».

— Это как изволите понимать? — выпалил он, обращаясь ко мне и едва сдерживая эмоции. — Весь город судачит, что в нашем доме завелся черный предсказатель! Сеньор Родригес, может быть, вы соблаговолите объяснить нам, что все это значит? Что это за литература, от которой мурашки бегут по коже?! Откуда вы знали заранее о гибели «Титаника»? Завтра здесь будет обер-прокурор с дознанием о ваших литературных достоинствах. Это немыслимо! Знать о гибели тысяч людей и никому ничего не сказать!

— Дон Гомес, — как можно спокойнее ответил я, — простите, но мои книги гуляют по всей Европе. Почему же только сейчас обратили внимание на предсказание о гибели судна?

Дон Гомес на мгновение застыл в нерешительности, потом бросил газету на стол и буркнул:

— Признаться, не знаю.

— Папа, — вступилась за меня Катрин, — Огюст предупреждал о возможной катастрофе! Ты же сам читал его роман «Чужая жизнь». Ты помнишь, что чудо-корабль мистера Бройля тоже назывался «Титаник», и он тоже столкнулся с айсбергом! Но ведь никто не вспомнил об этом, когда из вечерних новостей мы узнали о строительстве настоящего «Титаника»! Говорят, книга Огюста была поднята из воды среди прочих вещей. Значит, о ней знали на корабле!

— Катрин, пожалуйста, спокойнее, — вмешалась в разговор донна Риарио, — все это очень, очень неприятно.

— Вот что, Огюст, — дон Гомес назвал меня по имени, — 20-го мы отплываем. Я прошу тебя остаться (он впервые обратился ко мне на «ты»). Ты должен остаться и уладить неприятности, которые вот-вот обрушатся на нашу семью в связи с этим ужасным происшествием. Донну Риарио и Катрин я на время увезу. Надеюсь, у тебя получится.

Ужин был совершенно испорчен. Дон Гомес, не коснувшись столовых приборов, встал из-за стола, сухо попрощался и удалился в кабинет. Донна Риарио сослалась на головную боль и, с трудом сдерживая слезы, поспешила в дамскую половину.

— Не обижайся на отца, — сказала Катрин, когда мы остались вдвоем, — ему сейчас трудно принять правильное решение.

— Понимаю, — ответил я, — поезжайте.