Утром следующего дня я никак не мог проснуться. На море начинался шторм, а как известно, штормовая качка — источник упоительных сновидений. Точно так замерзающему человеку незадолго до паралича сердца становится тепло и уютно. Меня разбудила какая-то мелочь, упавшая со стола. Я открыл глаза и только тогда услышал негромкие постукивания. Под дверью наверняка стоял капитан, никто другой так интеллигентно постукивать не мог. Напрягая голос, чтобы кэп услышал меня за громовыми раскатами моря, я крикнул:

— Войдите!

— Доброе утро, господин Огюст.

Капитан протиснулся в отверстие входного люка, взял под козырек и доложил:

— Картограф Грегор утверждает, что за ночь мы удалились от берега достаточно далеко, и приспело время сделать выбор: или мы следуем дальше в открытое море, полагаясь на ветер и причуды звездного неба, или…

Он запнулся. По гримасе, с которой кэп произнес окончание фразы, несложно было понять, что вариант возвращения ему не по душе.

— Милый капитан, почему вы не хотите возвращаться в Сан-Педро? — спросил я напрямую, хотя сам уже принял решение о безусловном возвращении.

— Видите ли, господин Огюст, у меня нет уверенности, что мы доставим вас именно туда, где вы хотели бы оказаться. Со смертью Сандро все странным образом усложнилось. Я и команда несем за вас ответственность перед…

Тут он еще раз запнулся и постарался перевести разговор в другой фарватер. Из его недомолвок я понял главное: то, что он не решился сказать вчера, не скажет и сегодня. Мне остается или терпеливо ждать прилив его откровенности, или самому обнаружить недостающее звено в цепи происходящих событий.

— Ладно, капитан, не будем мучить друг друга праздным любопытством. Велите подать завтрак.

Капитан облегченно выдохнул, повернулся и вышел.

* * *

Мы стояли в рубке управления и разговаривали о перспективах путешествия.

— Хозяин, я не знаю, куда на этот раз вынесет волна нашу Viejo dueno. Но знаю, как хорошо мы бы с вами сходили в кругосветное путешествие! Ну правда же, давайте обернемся разок! Обещаю, грабить никого не будем, только самое необходимое — без этого никак. А по возвращении — сразу в Сан-Педро! Вы же писатель, соглашайтесь — такой материал!

Я не принял предложения капитана. Почему? Говорят, в каждом из нас есть внутреннее ощущение правды, и как бы гуляка-ум ни распалял чувственное воображение, слушаться его надо с осторожностью.

— Нет, капитан, мы возвращаемся, — ответил я твердым голосом, — а там будь что будет.

— Эх, хозяин, дался вам этот Марк Аврелий! — в сердцах воскликнул кэп и вышел из рубки.

Я видел в иллюминатор, как он взошел на мостик и, перекрикивая разыгравшуюся стихию, в мегафон гаркнул:

— Рулевой, право на борт! Мы возвращаемся.

— Иванко. Нам повезло. Шторм не вошел в силу. Через пару часов море успокоилось и, как хрустальное блюдце, над которым зажгли яркую лампу, превратилось в сверкающий источник света и красоты.

Я снял верхнюю одежду и прилег на кормовую поперечину (хозяйская прихоть!) в надежде ощутить величие Божьего мира и хоть немного пожарить истомившееся под сюртуком тело.

Капитан проверил азимут, намеченный Грегором, и в кителе, застегнутом на все пуговицы, чинно подсел ко мне с разговором.

— Разрешите, господин Огюст. Плыть нам еще часов шестнадцать. Вот я и подумал: не рассказать ли вам одну морскую притчу. Ради Бога, не беспокойтесь, о нас с вами в ней не сказано ни слова.

— Валяйте, капитан! — улыбнулся я. — Хочешь узнать будущее, выслушай притчу о прошлом. Так?

— Верно, хозяин, — хохотнул кэп, — оно так и есть! Притча о молодом мореходе Иванко.

Капитан расстегнул верхнюю пуговицу и приступил к рассказу.

— Служил Иванко юнгой на корабле. Однажды как на грех разыгрался на море шторм. Волны подхватили корабль, вынесли на рифы и потопили. Очутился Иванко в морском царстве. Увидели его коньки-гребешки, взяли под локоток и повели к морскому царю. «Великий государь, как велишь поступить с человеком?» — спрашивают коньки. Смотрит царь на Иванко.

— Что делать умеешь?

Юнга отвечает:

— Могу палубу драить, паруса штопать, якорь выбирать.

Ухмыльнулся царь.

— Это что! Вот я — владыка, а ты — простой человек. Я, к примеру, умею море штормить да корабли топить. И никто, кроме меня, того делать не умеет. А якорь выбрать и каракатице под силу!

Поднялся самодержец морской, взмахнул рукавами царского камзола, пришло море в движение, стали один за другим тонуть корабли. Царь хохочет, ладони потирает.

— Что скажешь, Иванко?

Нахмурился юнга.

— Губить ты умеешь, грозный царь. Да разве ж губить — умение? Это, великий господин, беда. Помяни мое слово: захочешь ты однажды силушкой с самим собой помериться, сам себя ненароком и погубишь!

Призадумался царь и говорит:

— Судачат люди: «Моряк не тонет, он возвращается». Вот и выходит по-вашему: не гублю я морячков, а возвращаю. Какая ж в том вина?

Взмахнул царь рукой, расступились рыбы, и увидел Иванко тысячи морских тельников, покрывших дно бело-голубым полосатым узором.

— Экая красота! — ухмыльнулся владыка.

Наклонился Иванко, приподнял тельник, глядь, а он на белые и голубые полоски рассыпается. Голубые ложатся обратно на дно, а белые, будто пузырьки воздуха, вверх бегут, только их и видели. Обернулся юнга к царю и говорит:

— Морячков топить — дело нехитрое. Только нет тебе в том ни прибыли, ни радости. Души белые бегут от тебя. О том люди и говорят — возвращаются.

Кэп умолк.

— А дальше что? — спросил я с интересом.

— Да все, слава Богу. Отпустил царь Иванко. И многие корабли с той поры возвращались из плавания целыми и невредимыми. Вот такая притча, хозяин.

Я слушал капитана и думал: «Неспроста хитрюга-кэп подсел ко мне, какой уж тут Иванко! Эх, был бы я поувесистей, схватил бы капитана за плечи да вытряс из него то, что не договорил мне Сандро!»

— Капитан, — спросил я, считая, что настал подходящий момент для главного разговора, — в том, что грозный царь отпустил Иванко, нет ли намека на мою судьбу?

Ответ капитана явил образец византийской придворной церемонии:

— Эх, хозяин, правда ваша. Да только вы-то тут при чем!

Кэп встал, отдал честь и, сославшись на дела по службе, направился в рубку. «Ну вот! — подумал я, разглядывая его уходящую фигуру. — Даже не соврал». Припомнились слова отца: «Ложь во спасение губительна для будущей правды».

* * *

К вечеру до слуха донесся дальний крик чаек, еще через час стал виден берег. Однако из-за непогоды, укрывшей береговую линию дымкой тумана, я не мог определить, к каким событиям нам суждено пришвартоваться на этот раз. Наступила ночь. Яхта сбавила ход и легла в дрейф. Когда же сквозь утренний хмель стали проглядывать очертания береговых построек, я выдохнул с облегчением: перед нами был старый Сан-Педро, припудренный тишиной рассвета и отсутствием суетливых предзнаменований дня!