Сандро закончил рассказ, а в моем воображении еще катилось по улицам Мессины грозное пенистое цунами, и отвратительные зубастые пасти акул пожирали попавших в беду моряков.

— Почему ты решил, что я писатель? — спросил я после некоторого молчания.

— У тебя в глазах будущее, — ответил Сандро.

Слово «будущее» он сказал так просто, будто моя история была ему знакома. «Он знает обо мне все!» — ужаснулся я, возбуждая себя мыслью о роли, которую Сандро сыграл в том, что со мной случилось. Смута, терзавшая меня последнее время, внезапно вырвалась наружу, помутила разум и…

— Ты скажешь правду?! — закричал я, впиваясь, как барс, в беспомощные плечи уродца. — Кто ты? Говори, кто ты?

— А-а-э…

В сущности, несчастный не сделал ничего дурного. Мое возбуждение стало проявлением элементарного эгоизма: в каждом встречном видеть источник собственных бед. Почудилось, что Сандро вовсе не калека, а огромная, изготовившаяся к прыжку блоха. Стало противно.

Такое же пакостное ощущение я испытал однажды на уроке биологии. Кто-то принес банку с блохами и поставил на стол учителя. Мы надеялись, что будет скандал и отменят занятие. Но Альварес, наш биологический мачо, не обратил на банку никакого внимания. И только в конце урока, перед тем как выдать домашку, сказал: «Бестолочи, заберите эту гадость и живите с ней сами».

Помню общее охватившее нас чувство мерзости от прикосновения к банке. Кого-то даже стошнило. Короче, закопали мы эту стеклянную кунсткамеру на соседнем дворе и запомнили на всю жизнь: удар ниже пояса всегда имеет обратную силу!

Это сейчас я так складно рассуждаю про банку. Но тогда, возбужденный нелепым молчанием Сандро, я не вспомнил урок Альвареса, но, раздосадованный упорством калеки, обхватил несчастного поперек торса и хорошенько встряхнул, как полупустой мешок с костями.

— А, эх-хо… — раздался мучительный вздох.

Отбросив обмякшее тело в сторону, я отвернулся и зашагал прочь. Но что это? С каждым шагом идти становилось все трудней. Сила, как нарастающая за спиной волна, заставила меня обернуться. Тело Сандро лежало неподвижно между камней и напоминало фрагмент огромной сферической рыбы, выброшенной на берег штормовым всплеском моря. Рыба была мертва.

Завалив тело прибрежными валунами, я покинул место невольного убийства. К калеке могли прийти люди, с которыми встречаться не следовало. Послышался гул. Он нарастал. Масса ревущего от напряжения неба сконцентрировалась в форму пролетающего реактивного самолета. «Как хорошо!» — подумалось мне. Стальная птица чертила в небе знакомую белую дорожку, а в розовой дымке остывающего дня виднелась не разрозненная вереница рыбацких домишек, но многоэтажная застройка, похожая на кардиограмму молодого здорового сердца…

Я глядел на современное Сан-Педро и попросту терял голову: во мне проснулся источник смерти или судьба повторно сыграла со мной каверзную шутку?