Через год, как и положено в благородных семьях (знал ли я, что стану благородным доном!), у нас с Катрин родилась дочь Мария Луиса Родригес Гомес Гонсалес де Сан-Педро. Мы по-прежнему жили у гостеприимного дона Гомеса, всеми возможными уловками отдаляя его внимание от Картахены. Катрин была моей верной союзницей. Однако наши разговоры и интимные шепоты по ночам неизменно прерывались ее гробовым молчанием, лишь только я заводил речь о прошлом. Мне это казалось странным. Чудилось, что есть некто третий, и мы с Катрин странным образом ему служим. Я даже хотел наделить эту таинственную личность приметами благородного дона — все сущее приводить ко благу. Однако вскоре ощутил, как невидимая петля затягивается вокруг моей шеи, приятно щекоча кожу…

В одно из посещений церкви (на воскресную мессу мы ходили торжественно всей семьей) я исповедал святому отцу душевное смятение, вызванное предчувствием тяжких перемен. Я поведал падре все как есть, умолчав… о главном. И получил дежурный совет: «Молись Благому Богу, сын мой, Он наставит во всем». Исповедав полуправду, я не прояснил для себя ничего.

* * *

Население Сан-Педро состояло в основном из рыбаков и торговцев рыбой. Наблюдая второй год жизнь, где царствовали невод и попутный ветер, я обратился к занятиям… литературой! Во мне открылся талант писателя-фантаста. Я строчил одну книгу за другой, погружая читателей в невероятные метаморфозы будущего. Признание публики мне принесли «смелые научные гипотезы и предвидения». Смешно сказать, знаний, полученных в Bachillerato, оказалось достаточно для производства успешной фантастической беллетристики.

Мое увлечение сочинительством началось с того, что в один из первых дней знакомства с Катрин я решил скрасить незнание окружающей жизни и неожиданно для самого себя погрузился в фантазии. Мои «фантастические» трели привели Катрин в совершенный восторг. Ее упоение передалось мне, и, как говорится, быка понесло на пикадора!

— На смену конкам, — вещал я доверчивой девушке, — придут электрические трамваи. В Мадриде, говорят, такие уже встречаются. Вдоль набережной поднимутся высокие многоэтажные дома! Первые опыты воздухоплавания положат начало освоению неба, а лет через пятьдесят и самого космоса!..

Катрин слушала затаив дыхание. Когда я немного успокоился, она взяла меня за руку и сказала, серьезно глядя мне в глаза:

— А ты напиши про все это!

Я пытался возразить, но она сжала ладошками мои виски и повторила:

— Да-да, напиши, обязательно напиши! Это так странно!

В тот же день я засел за непривычную работу и с первых строк ощутил в руке ветер! Писчее перо, будто перо птицы, трепетало и мчалось вперед, обгоняя неповоротливые мысли. Когда оно останавливалось перевести дух, мысли, задыхаясь от бега, настигали строку-беглянку. Они начинали упрекать перо в излишней самостоятельности и ветреном (!) поведении. Но перистое диво, не дослушав их, снова мчалось вперед, и шум встречного ветра заглушал нравоучительную болтовню обоих полушарий.

В плане фантастического предвидения я имел неоспоримое преимущество перед собратьями по перу — реальные знания. Поэтому приключения моих героев отличались изысканной достоверностью. Например, я знал, что 14 апреля 1912 года произойдет крушение знаменитого корабля «Титаник», и вел сюжетную линию одного из последних своих романов прямо через это событие. К слову сказать, обнародовав «необычайное предвидение» катастрофы незадолго до того, как она реально случилась, я едва не поплатился репутацией честного человека.

Занятия литературой подарили мне довольно внушительную порцию личной свободы. Катрин, которая прежде не желала расставаться ни при каких обстоятельствах, теперь не препятствовала моему одиночеству. «Я понимаю, — говорила она, — труд писателя — это прежде всего размышления наедине с самим собой».

Я часами бродил вдоль берега, обдумывая главы очередного романа. Однако внутреннее беспокойство не утихало. Подобно бобру, подпиливающему комель дерева, предчувствие беды подтачивало мои счастливые дни страхом и путаницей в действиях. К примеру, желая взять со стола чашку, я почему-то брал кусок хлеба и начинал его намазывать маслом.

— Дорогой, зачем тебе второй бутерброд? — шептала Катрин. — Вот твоя чашка.

Дон Гомес и донна Риарио, увлеченные разговором, не обращали внимания на мои «чудачества». Однако с каждым днем скрывать недуг становилось все трудней.

По вечерам, бродя вдоль моря, я мучительно искал выход из создавшейся ситуации и все более осознавал причину странного недомогания. Да, я занял чье-то место и проживаю чью-то предназначенную не мне жизнь. Но разве я виноват? Меня никто не спросил, хочу ли я вот так запросто стать путешественником во времени. Да, мне повезло. Я обрел любовь, профессию и тихое семейное счастье. Так неужели за обыкновенное человеческое счастье я должен ежедневно расплачиваться угрызениями совести и испугом перед продолжением собственной жизни?…