Мы шли вдоль вереницы швартовочных пирсов, пока не оказались на месте нашей недавней встречи.
— Любимый, здесь закончилась наша разлука, — тихо сказала Катрин.
Я вновь вспомнил отчий дом, представил состояние отца и действия, которые он предпринимает в поисках сына. Произошла трагедия. Отец потерял сына, сестра — брата, я — отца и сестру. Плохо всем, но труднее всего мне: помимо личных потерь я несу на плечах груз исторического одиночества…
— Катрин, скажи, твоего настоящего возлюбленного тоже звали Огюст? — неожиданно спросил я, злясь на путаницу в мыслях.
Девушка остановилась и испуганно посмотрела на меня. Почудилось, будто в ее глазах под вуалью испуга проносится время, мелькают мириады житейских подробностей.
— Не спрашивай меня так! — она схватила мою руку и до боли вжала острые ногти в ладонь. — Ты мой настоящий любимый, только ты, Огюст. Понимаешь? Ты!..
Столь проникновенного заверения в любви (если судить по отпечаткам на подушечках ладони) оказалось достаточно, чтобы я… влюбился в Катрин без памяти! Как долго и безнадежно зрело в моем «будущем рацио» это сладчайшее чувство! Чтобы отыскать его, потребовалось растревожить столетнюю глубину коллективного бессознательного. Верно говорят святые отцы: в Боге все живы.
С приходом любовного чувства мои внутренние противоречия утишились сами собой, мысли заняли положенные им места согласно сообразительности, непутевая жизнь получила пристанище. Через месяц мы с Катрин поженились, и я зажил в доме добрейшего дона Гомеса по праву члена его родовитой семьи.
Ночами мне снились Мадрид, ревущий «Сантьяго Бернабеу», огромный железнодорожный муравейник Аточа. Мириады такси заполняли громоздкие городские улицы вафельным однообразием. «Make money, make more money, make easy!» — вещали день и ночь социальные крикуны всех мастей.
Просыпаясь поутру, я возвращался в неспешный рай милых прародителей и с каждым днем все более радовался этому обстоятельству! С грустью думая о насельниках будущих силиконовых и матричных долин, я искренне сожалел, ведь им предстоит родиться в обстоятельствах, мало приспособленных для простой и счастливой жизни.
И все-таки! Почему моя жизнь «в будущем» сложилась так никчемно, ведь я был одним из лучших в Bachillerato — любимый ученик сеньора Пабло? К аттестату по окончании Bachillerato прибавилось второе образование, полученное от отца. Да-да, мой отец — великий умница! Профессиональный рыбак, отменный фотограф, тонкий ценитель японской чайной церемонии, знаток русского фольклора, поклонник поэзии Пушкина и посвященный в тайны живописи. Но главное достоинство отца — талант педагога! Вопреки моей чудовищной лени и пристрастию к подростковому нигилизму отец сумел распахнуть передо мной двери в мир искусства, в мир красоты человеческого гения. Помню наши поездки по выходным дням в Мадрид и сотни часов, проведенных в музее Прадо. Каждое посещение живописного сундучка отец обращал в событие! Происходило это так: отец останавливался перед какой-нибудь значительной картиной и начинал рассказывать. Покончив с историей написания того или иного шедевра, отец приступал к обсуждению живописного колорита, особенностей рисунка и общего композиционного построения. При этом он поминутно спрашивал: «А скажи, Огюст, фигуры на картине даны в контражуре или в боковом освещении? Верно, в боковом, а для чего? Чтобы выгодно показать игру рефлексов или выявить рисунок переднего плана?…» За моими невнятными ответами следовали его продолжительные комментарии. Говорить он умел! К нам подходили люди. Вокруг отца собирался кружок любопытствующих. Порой монолог родителя заканчивался аплодисментами, и мы покидали зал под одобрительные возгласы любителей живописи. «Только не лопни», — шептал с улыбкой отец, глядя, как меня раздувает горделивое чувство причастности к источнику ликования.
Как-то раз я — по собственной инициативе! — остановился у единственной в коллекции музея картины Рембрандта. Живопись вдруг заговорила со мной: женщина, одетая в костюм, усыпанный драгоценностями, размышляет, принять или не принять чашу с розовым напитком из рук служанки. Сквозь темноту проступают предметы, покрытые атласной материей и парчой. Меховой воротник на шее женщины, жемчужные браслеты на запястьях написаны так, что хочется дотронуться до холста и убедиться, нет ли подвоха…
— Поздравляю! — улыбнулся отец, когда я отошел от картины. — Сегодня тебе открылся опыт сопереживания.
Как-то раз случился перебой в отправлении электричек. Желая культурно убить время, мы с отцом зашли в Музей современного искусства королевы Софии, недавно отстроенный по соседству с вокзалом. То, что я увидел, изменило мое представление о возможностях и назначении живописи.
Мы блуждали из зала в зал, разглядывая без особого интереса работы современных художников, пока в перспективе выставочных залов наше внимание не привлекло оживление возле какой-то большой картины.
— Иди, — сказал отец, — это «Герника».
Я протиснулся в первый ряд смотрящих, перегнулся через выставленное перед картиной ограждение и прочитал табличку: «Пабло Пикассо. «Герника»«. Взглянул на полотно и…
В лицо полетели обломки кирпичей и пунцовые сгустки крови! Не понимая смысла изображенных на картине форм, я ощутил сердцем накал трагедии и впервые в жизни испытал чудесную — нет, слово «чудесная» не точно — проникающую силу искусства!
Отец не торопился вводить меня в мир формальных построений. Первой кубистической картиной, которую я увидел, стала «Герника». Говорят, кубизм невозможно полюбить с первого взгляда. К художественному языку кубизма надо привыкнуть. Свидетельствую: не подготовленный к абстрактной живописи ни умом, ни воспитанием, влюбленный в Веласкеса и Рембрандта, я испытал глубочайшее потрясение перед «Герникой»!
Конечно, не сам кубизм вызвал во мне лавину эмоций. Причиной потрясения стала кисть великого Пабло. Перед встречей с этой удивительной картиной мы обошли десятки залов со множеством кубистических картин. Но я попросту не заметил их! А перед «Герникой» испытал шок. Шедевр Пикассо стал моим первым знакомством с будущей взрослой жизнью.
Когда мы сели в электричку, отец рассказал историю возникновения картины. Я слушал и никак не мог успокоиться, хотелось знать о «Гернике» все. И тогда родитель поведал мне о разговоре Пикассо с немецким офицером, посетившим мастерскую художника. Офицер спросил, указывая на «Гернику»:
— Это вы сделали?
На что Пикассо ответил:
— Нет, это вы сделали…