— Да, — ответил я, опасаясь, чтобы дон Гомес не рухнул ниц, — играю, сир.

— О досточтимый Огюст! — вспыхнул хозяин. — Вы употребили слово «сир», потому что слишком любезны ко мне. Даже в своей семье я не монарх, но скорее добросовестный исполнитель воли моей несравненной Дульсинеи донны Риарио! Мари, ну что ты молчишь? Подтверди мои слова!

Казалось, дон Гомес был в наилучшем расположении духа. Ему не сиделось на месте. Хаотичные движения, которые он совершал в подтверждение сказанных слов, выглядели забавно и походили на беспорядочное кружение мошки вокруг горящего ночника.

— Вот и замечательно! Не правда ли? Пойду принесу фигуры. Почему бы нам не сыграть партейку прямо сейчас?

Как только дон Гомес скрылся за небольшой дверью, ведущей в его личную потайную каморку, донна Риарио подошла ко мне и торопливо с волнением в голосе заговорила:

— Милый Огюст, как бы вы хорошо ни играли в эти ужасные шахматы, умоляю вас: будьте снисходительны к моему мужу. Он не умеет проигрывать. Каждый проигрыш побуждает его задуматься о конце света. И тогда он превращается в совершеннейшего тирана. Он требует от нас с Катрин беспрерывных молитв и каких-то немыслимых жертвоприношений. Я ему говорю: в христианстве нет жертвоприношений, Христос — жертва, и все такое. Но нет! Ничего не хочет слышать дон Гомес.

Она виновато улыбнулась.

— Но стоит ему выиграть, как у нас в доме наступает рай. Я читаю ему свои стихи, Катрин поет нам и танцует фламенко. Мы с дочерью совершенно счастливы! Иногда я беру на себя смелость и прячу эти дурацкие шахматы в самый дальний угол от греха подальше. Иначе беда! Но он их находит, и все самое ужасное повторяется. Как-то муж пришел домой в обнимку с доном Хуаном, это его служебный приятель, и давай искать шахматы. Я знаю, Хуан играет лучше. Уж как я просила: «Хуан, голубчик, сыграйте вполсилы. Ну что вам стоит проиграть Гомесу? Вы же крестный Катрин! Пожалейте свою крестницу, не наводите на нее, голубку, отцовского мракобесия». И что бы вы думали, милый Огюст? Этот лицемер Хуан кивает, соглашается, обещает проиграть во что бы то ни стало, а потом берет и выигрывает. Я ему: «Вы же обещали!» А он: «О Мари, сам не знаю, как это получилось. Только подумал, что надо бы поддать ладью, гляжу, а Гомесу уже и ходить некуда. Прости ради Бога!»

В это время дверь каморки распахнулась, и на пороге показался сияющий дон Гомес. В руках у него была шахматная доска, а в глазах восторг и сладостное предвкушение игры.

— Я, пожалуй, пойду, — донна Риарио встала со своего места, — Катрин, проводи меня. Я должна тебе кое-что показать.

Сеньора бросила на меня умоляющий взгляд и в сопровождении дочери покинула залу. Мы остались с доном Гомесом вдвоем.

— Ну-с, милый дружочек, давайте расставим наши преимущества!

Хозяин водрузил на стол большую красивую шахматную доску и положил рядом два батистовых мешочка с фигурами.

— Вы расставляйте белых храбрецов, а я, соответственно, черных, — сказал он и принялся развязывать свой мешочек, — расставим и потом кинем жребий.

Я взял свободный мешочек и начал вытряхивать из него шахматные фигуры. Но нет, это были не шахматные фигуры, а сказочные нэцке невероятной красоты. Пешки изображали бравых вояк времен италийской войны 1504 года. Фигуры слонов походили именно на слонов, а не на башенки из обиходных шахматных наборов конца XX столетия. А ладьи! Ладьи представляли собой дивные пиратские вельботы, ведомые одноглазыми Флинтами и его дружками-головорезами.

Мои руки буквально задрожали от волнения, когда я взял первую выпавшую из мешочка фигуру. Этой фигурой оказался ферзь. Представьте себе Александра Македонского в военных регалиях средневекового императора. Фигуры были вырезаны из дерева особой, неизвестной мне породы, отдельные места фигур инкрустированы смальтой мельчайшего подбора или расписаны цветной эмалью.

— Ну что вы так долго? — услышал я нетерпеливый голос дона Гомеса. — Расставляйте, пожалуйста, быстрее!

— Да-да, — я отложил рассмотрение нагрудных лент короля до будущих баталий и принялся выкладывать передовую линию из видавших виды средневековых аркебузиров с походными ранцами за спиной и тяжеловесными аркебузами. Все детали воинской экипировки были выполнены так тщательно, что, потемнев от времени, они производили впечатление настоящего оружия, а сами аркебузиры воспринимались как живые воины-лилипуты, застывшие в ожидании кровопролитного боя.

Наконец оба войска выстроились друг перед другом, и настал черед жребия.

— Послушайте, дон Родригес, — обратился ко мне отец семейства, — как вы думаете, не заключена ли в шахматах главная дилемма нашего бытия: противостояние добра и зла? Ведь если принять, что белые — это добро, а черные, соответственно, — зло, перед нами разворачивается их нешуточное сражение, причем цель этого сражения — завладеть душами людей! В самом деле, вы, например, играете белыми и утверждаете добро везде, где появляются ваши фигуры. Я же, напротив, принимаю на себя — временно, конечно! — роль зла и пытаюсь вам противостоять. Если выигрываете вы, значит, проигрываю я. По-своему это хорошо — в мире утверждается добро. Но поверженное зло ведь никуда не делось, оно тут же рядом в мешочке и при первой возможности вновь бросается в бой. Как в картах, проигравший, ослепленный неудачей и мечтающий о реванше, готов пойти на любую мерзость ради того, чтобы доказать противнику свою силу.

На мгновение мне показалось, что дон Гомес забыл о своем желании сыграть в шахматы, настолько расстановка фигур увлекла его сознание, побудив к витиеватым размышлениям о смысле жизни.

— Помните, у русских лет сто назад был такой поэт Пушкин? Хотя нет, вряд ли вы что-то знаете об этом. Так вот, у него есть забавный рассказик про то, как некий Германн узнал карточный секрет и стал выигрывать крупные суммы денег. Но рок судьбы выше удачи. Этот хитрец Пушкин заставляет Германна совершить ошибку и обнуляет все ранее приобретенные им богатства.

— И что же?

— А ничего. Германн заканчивает жизнь в больнице для умалишенных. Согласитесь, печальная история.

Я почувствовал, как дон Гомес постепенно приходит в волнение.

— Вот к чему ведет проигрыш черных! Зло, даже побежденное добром, может нанести ответный удар. Разрубленная на части змея по-прежнему опасна и готова угостить вас ядом. Умирающий зверь из последних сил грызет вложенную в пасть палку. А уж куда приводит нас ситуация, в которой над добром торжествует зло и белые терпят поражение, — общеизвестно. Впрочем, — он хитро улыбнулся, — это у русских так. Все-то у них странно и не по-человечески!

Я был смущен прелюдией дона Гомеса. «Опять Пушкин! — подумалось мне. — Что нам, испанцам, до него? О чем ни заговори — он на слуху. Что за человек?»

— Дон Гомес, — осторожно ответил я, — может, нам вообще не стоит играть? Зачем создавать заведомый цугцванг добрым намерениям?

Мои слова привели дона Гомеса в состояние полной растерянности.

— Как не играть? — едва слышно прошелестел он губами. — Мы же все расставили…

— У меня есть предложение! — я попытался разрядить неловкость минуты. — Не взять ли нам какую-нибудь интересную шахматную задачку и вместе поискать на нее ответ?

— Это как?

В глазах хозяина засветились искорки любопытства. Недолго думая, я убрал с доски лишние фигуры и из оставшихся составил позицию, воспроизводящую поединок Капабланки и Маршалла на недавнем турнире в Сан-Себастьяне. Помнится, сыграли они тогда вничью.

Изобразив вид третейского шахматного судьи, я произнес речь, придав голосу как можно более официальный тон:

— Сеньор Хуан Антонио Гомес Гонзалес де Сан-Педро, вы согласны играть за Капабланку?

— О да! — рассмеялся он, стряхивая с себя мировые рассуждения, как ловчие сети.

Часа полтора мы разбирали эту непростую позицию, вместе отыскивая наилучшие, на наш взгляд, продолжения игры как за Капабланку, так и за его противника Маршалла. Несколько раз наш общий ум заходил в тупик, и тогда мне приходилось вспоминать реальные ходы гроссмейстеров и таким образом подталкивать игру к благополучному окончанию.

Где-то в середине партии я услышал за спиной шуршание дамских платьев и ощутил легкий сквознячок со стороны входной двери. Наверняка это была Катрин. Вряд ли донна Риарио подсматривала за нами с порожка. Через минуту дверь щелкнула, и сквознячок прекратился.

Наконец мы согласились на ничью и торжественно пожали друг другу руки. Как раз в этот момент «совершенно неожиданно» в залу вошли донна Риарио и Катрин. Сеньора искоса взглянула на мужа и, заметив его расплывшуюся в улыбке физиономию, также улыбнулась и спросила:

— Хосе, ты выиграл у нашего гостя, как я понимаю? — И иронично добавила: — Это не гостеприимно!

Дон Гомес всплеснул руками, торопливо подошел к супруге и обнял ее за плечи.

— О, mi amor, игра в шахматы — это великолепный способ постичь мудрость мира и достоинства своего шахматного собеседника!

При этом он обернулся ко мне и призывно махнул рукой как бы в подтверждение сказанных слов.

— Я рада, — ответила донна Риарио, — если ваш гость, сир, не в обиде на вас.

Она взглянула в мою сторону и легким наклоном головы дала понять, что исполнена ко мне искренней благодарности.

— Мама, ты не против, если Огюст проводит меня на набережную? — спросила Катрин, довольная не меньше матери мирным окончанием шахматной баталии.

— Ступай, детка, — ответила донна Риарио, помогая мужу собрать фигуры.