Проспав, вернее, пролежав в забытьи ровно сутки, я очнулся только на следующее утро. Меня разбудило осторожное постукивание.

— Кто там? — спросил я, выдавливая звук из пересохшего горла.

— Сеньор Огюст, вас ждут к завтраку, — ответил низкий женский голос, видимо, служанки.

Голос показался знакомым. «Опять коллективное бессознательное?» — подумал я и вдруг вспомнил: Беренгария! Ну конечно, этот голос я слышал вчера, когда Катрин запихнула меня в этот чудесный дом. Выждав небольшую паузу, я ответил, впервые украсив речь вежливым словом благодарности:

— Благодарю, сеньора Беренгария, сейчас иду!

Вдруг сгусток крови, как вылетевший из пращи камень, сотряс мой рассудок. Надежда на то, что я в бреду, обмороке, больнице — где угодно! — еще трепетала в сознании. Но теперь… Я остановился посреди комнаты. Вернуться назад — как? Идти вперед — куда?…

Повторный стук прервал мысли и заставил поторопиться. Я оделся, тщательно оглядел себя в зеркало и вышел из комнаты.

Мое появление Беренгария приветствовала легким книксеном и, не говоря ни слова, торжественно поплыла вверх по парадной лестнице. Я последовал за ней. Служанка ввела меня в залу, описанию которой я уже посвятил несколько восторженных строк. В центре за столом а-ля Гауди сидели три человека: мужчина лет пятидесяти, красивая статная женщина неопределенного (бальзаковского!) возраста и моя несравненная Катрин. Мужчина, в котором нетрудно было определить главу семейства, встал из-за стола и вышел мне навстречу.

— Папа, это Огюст, я прошу вас с ним познакомиться, — сказала Катрин отрывисто, как бы роняя слова; она казалась взволнованной.

— Хуан Антонио Гомес Гонсалес де Сан-Педро, — торжественно произнес хозяин, протягивая мне руку.

— Огюст Родригес Гарсиа, — ответил я, принимая рукопожатие.

— Моя жена, Мария де Монтсеррат Риарио Мартинес де Сан-Хосе, — выговаривая имя жены, дон Хуан отвесил супруге церемониальный поклон, — моя дочь, э-э… впрочем, мою дочь вы, насколько я понимаю, уже знаете. Прошу за стол, сеньор Родригес, — он улыбнулся и указал на единственный свободный стул.

Не успел я присесть, как слуга в потертой малиновой ливрее поставил на стол четвертый прибор и принялся накладывать на тарелку всевозможные яства.

— Сеньор Родригес, моя дочь рассказала нам о несчастье, которое случилось с вашим родовым гнездом в Картахене: пока вы были в плавании, ужасный пожар уничтожил все дотла, и вам предстоит отстраиваться заново. Примите мои самые искренние сожаления.

Я склонил голову, лихорадочно соображая, как следует реагировать на это печальное известие.

— В связи со случившимся позвольте мне, сеньор Родригес, — продолжил дон Гомес, — предложить вам гостеприимство нашего дома, пока вы пребываете в положении погорельца.

Отмалчиваться дальше не представлялось возможным.

— Досточтимый дон Гомес, примите мою искреннюю благодарность, — коротко ответил я, припомнив наказ отца: «Меньше слов — меньше печали».

По завершении ритуала знакомства дон Гомес, за ним все остальные приступили к завтраку. Впервые в жизни я чинно принимал пищу. Это что-то! В нашем светлом будущем мы совершенно не заботимся об изобразительной стороне дела. Польза целиком определяется количеством и качеством съеденного. Во время трапезы за спиной практически каждого едока изнывает от безделья какая-нибудь техника. Электроника не знает этикета и ежеминутно просит аудиенции, нарушая установленные правила жизни.

Теперь же я постигал науку неторопливого разговора и по ходу беседы вживался в чужую, незнакомую мне реальность. Одновременно резал на кусочки дымящуюся мякоть кордеро, сдобренную десятью приправами и соусами, которые предлагали слуги и лично сам хозяин. Я глотал отрезанные кусочки, не пережевывая. Жевать и одновременно отвечать на вопросы у меня просто не получалось.

— Сеньор Родригес, — обратился ко мне дон Гомес, — пусть дамы простят меня за не свойственную их интересам тему, но мне непременно хочется знать одну деталь. Скажите, вы играете в шахматы?

Он перевел на меня взгляд, полный нетерпеливого ожидания. При этом тело дона Гомеса подалось вперед и выразительно нависло над столом, готовое вот-вот потерять равновесие и упасть прямо на приборы. Опасение, что хозяин действительно может грудью коснуться тарелки с недоеденным кордеро, заставило меня поспешить с ответом: «Да, играю». Краем глаза я подметил, как донна Риарио подняла к глазам лорнет и внимательно посмотрела в сторону мужа. О причинах ее необычной реакции на столь безобидную тему я узнал чуть позже.

Оказывается, шахматы для дона Гомеса были не азартной игрой с целью победить соперника, но скорее средоточием некоего философского ритуала. Именно в шахматах дон Гомес находил мистическое отражение всего, что так или иначе происходило в испанской действительности. Поэтому всякий играющий с ним в эту древнюю игру становился для добрейшего дона Гомеса желанным духовным собеседником. Для остроты дискуссии играли на мелкие деньги. Проиграть пару реалов (а то и не пару) за разговорами о мистике бытия дон Гомес не считал для себя зазорным.

Должен признаться, я весьма неплохо разбираюсь в шахматах. Мое умение видеть игру — скорее следствие природных причин, чем результат осмысленных занятий шахматной практикой. Я легко запоминаю расстановку фигур, могу восстановить позицию с любого хода.

— Огюст, ты настоящий кент и должен стать гроссмейстером к пятнадцати годам! — говорил старый Санчо, добряк и шахматный дока, обучивший меня основам этой увлекательной игры. Он любил словечко «кент», и я не обижался, когда Санчо называл меня не по имени.