С уходом Катрин я ощутил себя рыбой, сорвавшейся с крючка. Очарование милой девы отступило, и ко мне вернулась способность анализировать происходящее. «Господь Всеведущий! — взмолился я. — Что происходит?» Мысль о потере родного дома и близких (отец, сестра, как они сейчас… там?) жгла сердце и плавила сознание. С другой стороны, исполнилась заветная мечта идиота о личной независимости. «Неужели для того, чтобы обрести свободу, — усмехнулся я, — надо сменить эпоху?»
Говорят, большое видится на расстоянии, — подтверждаю! Из глубины времени я ощутил огромную любовь к отцу. Его вечное недовольство мною теперь казалось сладчайшим выражением родительской любви. Еще я открыл в себе платоническую привязанность к главному оппоненту юности — сестре Тони. Ах, Тони! Ты считалась в семье старшей, хотя на самом деле была моложе меня на два года. Как давно мы не сидели напротив и не таращили глаза, переглядывая друг друга! Милая сестренка, твой брат в самом деле полный идиот! Ты представить не можешь, куда его угораздило провалиться: в историческом подземелье исполнять игры живой плоти вместе с ожившими мертвецами! Может ли здравый рассудок представить такое?…
Я истязал себя размышлениями о случившемся и одновременно… любовался проснувшимся красноречием. Действительно, там, наверху, в славном испанском будущем я безуспешно пытался реализовать хоть что-то из очевидных талантов, которыми наделили меня Бог и попечение отца. Я неплохо владею пером и мог бы писать приличные тексты. Но о чем писать? О воинствующем дарвинизме просвещенной Европы? Катись она с ее развращенными респектами! Надо или уметь, как Сервантес, из навозной жижи выписать романтическое приключение, или использовать эту жижу вместо чернил, чтобы текст обрел соответствующий запашок. Увы! Делать первое не умею, второе — не хочу.
Я мог бы стать неплохим референтом или бизнес-вокером, но устроиться в приличную компанию на мало-мальски значимую должность трудней, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко.
Да, я читал Библию и могу цитировать Бога, я образованный человек. Но жизнь — это не знания. Таинственный диалог со временем — вот что такое жизнь. Я рано остался без матери. Отцовское воспитание походило на десятилетний курс самостоятельности без права на ошибку. С любимой девушкой отношения, несмотря на взаимную любовь, не сложились. Она не приняла моего хронического безденежья, я — ее высокомерную заносчивость по пустякам и внутренний настрой на всеядный разорительный шоппинг.
«Тут, пожалуй, такого нет», — подумал я, возвращаясь к воспоминаниям дня. Какого дня?! На афишной тумбе, мимо которой мы с Катрин пробежали, значилось… 12 апреля 1911 года. И еще. Отсутствие техники на улицах, за исключением двух-трех забавных автомобилей с ревущими, как львиный прайд, двигателями и выхлопными трубами, извергающими громады черного дыма, меня нисколько не напрягло. Наоборот, я наблюдал городские экипажи и огромные, несоразмерные человеческим пропорциям велосипеды с трогательным удовольствием. Меня так и подмывало остановить какую-нибудь пролетку, развалиться на кожаном сидении и мчаться вдоль набережной, глядя свысока на осанистое дефиле гуляющих горожан!
Но самое главное: «новины» незнакомого времени вызвали во мне ощущение… дальнего с ними родства. Я смотрел на причудливые изгибы архитектурных форм и не чувствовал культурного отторжения. Так упавшее дерево оглядывает свои вывороченные из земли корни. «Все, что я вижу, мне уже известно не только по фильмам и историческим книгам…» — размышлял я, погружаясь в сладкую дремоту.
Юнг прав: коллективное бессознательное действительно существует. Сегодня мне открылось то, что по разным причинам припрятано в подсознании за ненадобностью. Выходит, я не былинка перекати-поле, а фрагмент общечеловеческой культуры, это круто!