В подклете старой московской церкви, среди глиняных гидрозамков и стен, сложенных на известковом растворе, бывший алгебраический мачо, а ныне стенописец Венедикт трапезничал с товарищем школьных лет.

«Стенописец? — удивится сквозь помутневшее от времени зеркало персональный Зазер бывшего мачо. — А как же карьера ученого, МИФИ и все такое?…» Хороший вопрос! Окончить с отличием одну из лучших — реально МИФИческую! — научных школ и добровольно оставить ученый олимп? Сменить вельветовый костюм и рубашку с галстуком на перепачканную в краске робу художника — это как? А вот так. Судьбы наши писаны не нами. Чтобы понять смысл житейских перемен, надо подняться с ученого Олимпа на высоту прожитой жизни.

…Пахло сырым гидратом окиси кальция и меловой, еще не просохшей побелкой подсобных помещений. Собеседники расположились за импровизированным столом, собранным из ящика и небольшого куска толстой фанеры. Роль скатерти выполнял разворот московской газеты. Заголовок передовицы «Государственная дума сообщает» томился под горкой наваленных в беспорядке бутербродов. Над трапезным великолепием высилась початая бутылка водки «Белуга».

Товарища звали Юрием, вернее, Юлием Владимировичем Родзянко. Никакого отношения к знаменитому однофамильцу он не имел, но магия исторического имени, как невидимый и требовательный камертон, настраивала общение друзей на неспешный рассудительный лад. Обоим собеседникам было немногим за тридцать. Лет десять назад их разговор пестрил бы курьезами да небылицами, но к тридцати годам болтушки изнашиваются и уступают место степенным монологам о прожитом и пережитом.

Несмотря на разницу в характерах, Венедикта и Юрия связывала давняя дружба. Аристов, вдохновенный романтик, с азартом экзаменующий собственную судьбу на выдержку и прочность, и Родзянко, пугливый расчетливый педант, наперед всякого действия размышляющий о надобности оного. Их знакомство произошло случайно. Как-то, возвращаясь из школы, Веня увидел толпу ребят, обступивших какого-то паренька. Назревал самосуд. «Храбрый портняжка» бросился на помощь. Орудуя локтями и портфелем, раздвинул судилище и встал рядом с будущей жертвой.

— Ты че? — попер на него рыжий пацан, видимо, заводила.

Рявкнув на рыжего: «А ну, пусти!», Веня сгреб паренька в охапку и вывел из окружения. Уже в безопасном месте Юра (так звали спасенного мальчугана), подрагивая от страха, спросил:

— Почему они отпустили нас?

— Не знаю. Испугались, наверное.

Веня действительно не знал, по какой причине эта вызывающая дерзость сошла ему с рук, зато понял: в патовой ситуации наилучшее решение — иррациональное.

* * *

Венедикт рос и с упоением слушал Высоцкого. «Без умолку безумная девица…» — ревел старенький «Айдас», утверждая право человека на знание предстоящих событий. В один из вечеров Веня спросил маму:

— Ma, ты слышала что-нибудь о библейских пророках? — спросил он.

Мать задумалась.

— Не знаю. Есть у нас одна старая книжка-

Галина Георгиевна ушла в чулан и вскоре вынесла рассыпающийся фолиант с потертой обложкой и пожелтевшими, во многих местах надорванными страницами.

— Это осталось от бабы Зины. Полистай, может, тут.

Венедикт раскрыл обложку и на титульном листе, украшенном витиеватым орнаментом, прочитал: «БИБЛИЯ. Издано Синодальной типографией города Санкт-Петербурга. Год 1898».

«Вот она какая!..» Юноша листал страницы, и чужое слово «Библия» постепенно обретало смысл реального предмета, в котором заключался ответ на вопрос: «Как можно увидеть будущее?» Разглядывая затейливые буквицы и каллиграфические украшения, Венедикт ощутил влечение к особенностям древнерусского правописания. Ему захотелось подковырнуть ногтем паутинку строчных закорючек и узнать, что скрывается под матрицей древнего письма.

Прочитать с ходу незнакомую гарнитуру не получилось. Потребовались часы кропотливых догадок и сопоставлений, прежде чем Библия приоткрыла страждущему неофиту смысл своих пророческих строф. В упоении чувств Венедикт разбирал страницу за страницей, не замечая ни времени, ни того, как взволнованно стучит его сердце, и библейские события, невероятные с точки зрения здравого смысла, воспринимал с доверием и радостью. «Это же очевидно! Ангел не мог не прийти на помощь!» — восклицал он, радуясь заступничеству архангела Михаила за Ананию, Азарию и Мисаила, трех невинно осужденных отроков, брошенных царем Навуходоносором в огненную печь.

Мать дивилась податливости сына к религиозным, как она считала, небылицам. Сдвиг интересов сына в сторону «воздушных замков и иллюзий» настораживал добрую женщину. «Труден путь верующего человека в мирских потемках», — не раз слышала она от Зинаиды Павловны, матери мужа. Слышала она и про печальную судьбу христианских мучеников. А какая мать пожелает телесного унижения возлюбленному чаду? Разве что София…