Как гребцы на двухместном каноэ, мы синхронно движемся по извилистому коридору и через пару минут выходим в просторный вестибюль. Старик останавливается возле стойки ресепшена, что-то говорит консьержке. Та улыбается и подает конверт. Мой визави вскрывает печатку и погружается в чтение. По мере того, как его глаза перебегают с одной строки на другую, корпус старика медленно разворачивается в мою сторону. Внезапно он прекращает читать и… Я едва успеваю сменить маску охотника на гримасу беззаботного гуляки и увернуться от выпущенных в меня двух колких смоляных стрел.

«Не суетись! — одергиваю себя. — Старик целился не в меня, а в того, о ком сказано в депеше». В самом деле, в вестибюле людно, и каждый может стать его «законной» целью. Увы, как показали дальнейшие события, роковая ошибка, подобно испуганной ящерице, вкрадывается в мои взъерошенные мысли: стрелы предназначались мне.

…Старик мнет бумагу в комок, бросает в урну и с минуту стоит неподвижно. Затем расправляет сутулые плечи, отпускает в мою сторону еще одну стрелу с прищуром и решительно направляется к выходу. Следую за ним. Эпизод со стрелами рассыпается в памяти. Так волна при ударе о волнорез крошится на миллионы незначащих брызг и перестает существовать. À ведь только что она, как всякая большая форма, обладала уникальным внутренним содержанием…

Наше «двухместное каноэ» пересекает бурлящую гавань вестибюля, минует пороги выходных дверей и оказывается на ступенчатой отмели огромного уличного океана. Я крадусь футах в пятнадцати от старика, а он прибавляет шаг, будто сбрасывает с сутулых плеч мне под ноги частицы своей прожитой жизни.

Я полон молодецкого задора. Интрига происходящего погружает меня в чужую тайну. «Буду писателем, — подумалось тогда, — судьба подносит перо — пиши!»