Венедикт передал встретившему его офицеру документы и теперь сидел на жестком диванчике в вестибюле приемного отсека в ожидании дальнейших распоряжений. Прямо перед ним висело небольшое овальное зеркало. Размышляя о том, как следует держаться на свидании с Младой, наш герой встал и, внимательно оглядев себя, поправил волосы, немного сбившиеся на висках.

«О Господи, что я делаю!» — он отшатнулся от зеркала и вернулся на диван. В это время открылась дверь, и офицер, оглядев Венедикта, сказал:

— Аристов Венедикт Сифович, пройдемте.

Веня выдохнул, задержал на несколько секунд дыхание, усмиряя по методу Бутейко колыхнувшееся в груди волнение, и последовал за провожатым. Изощренная фантазия художника не раз разыгрывала перед Венедиктом сцену предстоящего свидания. Вот он идет по длинному полутемному коридору. Шаги гулко раздаются в тишине сырого кирпичного каземата. Вот он входит в залитую светом комнату с огромной стеклянной стеной, за которой… Дальше его фантазия давала сбой, все начинало плавиться в свете рамп и какого-то неестественно рыжего утреннего солнца. Венедикту ни разу не удалось представить бледное лицо Млады. То, что лицо любимой девушки должно быть бледно, и то, что она будет смотреть на него большими голубыми глазами, он полагал наверняка. Венедикт знал, что занимается самообманом. Но желание приблизить миг встречи было так велико, что удержаться от умозрительного искушения он попросту не мог.

Однако офицер повел нашего героя не глухими подклетами и подземельями, но через непонятно откуда взявшуюся в тюрьме цветущую оранжерею. Ступая за провожатым по узкой, выложенной камнем дорожке, Венедикт шел между кустистыми переплетениями роз, цветастых бугенвиллей и сказочных алоэ. Он трогал на ходу сочные листья вечнозеленых растений и даже один раз неосмотрительно коснулся ладонью огромного игольчатого кактуса. Очарованный сказочным поворотом дела, он спросил офицера:

— Вы меня в рай ведете?

Тот хмыкнул и бросил через спину:

— До рая отсюда, пожалуй, далековато будет. А то, что вы видите, — прихоть нового начальства. И нам в радость!

«По уставу караульной службы, — подумал на ходу Венедикт, — ему со мной трепаться не положено. Выходит, живое начало сильней тюремных запретов!» Из галереи они перешли в служебное помещение, где два сержанта еще раз проверили все документы. Венедикту показалось странным — сержанты проверяют офицера? Заметив его удивление, провожатый сказал:

— Не удивляйтесь, это другая служба.

Лейтенант отдал честь и вышел в дверь, не ведущую к оранжерее. «Ага, — подумал Венедикт, — оранжерея — это, стало быть, тюремная показуха». Один из сержантов встал подле Венедикта, другой принялся заполнять лист с огромным количеством каких-то пунктов и особых отметок. «Ну вот, — Венедикт искал повод отвлечь сердце от смущения перед скорым свиданием, — из рая прямиком в адскую канцелярию».

— Гражданин Аристов Венедикт Сифович, пройдемте.

Еще одно «пройдемте». Веня почувствовал, как по его телу начинает метаться, подобно белке, болезненное отторжение липкой, удушливой несвободы. Захотелось кричать. Он открыл рот, чтобы на громком выдохе ослабить внутреннее напряжение, но тотчас ум, подобно гепарду, вцепился в горло и предотвратил нелепицу.

* * *

Они вошли в помещение для свиданий. Стеклянной преграды не было. Мощная лампа, оправленная в широкий металлический конус, ярко освещала стол и два стула для участников свидания. Внушительные размеры стола были рассчитаны на то, чтобы переговорщики при всем желании не могли дотянуться друг до друга. В дальнем углу за крохотной, высотой в пояс, перегородкой значилось место для сопровождающего. В его обязанности входил контроль за соблюдением режима свидания. Против двери, в которую вошел Венедикт, виднелась еще одна дверь, откуда, видимо, и должна была появиться осужденная Млада.

Венедикт присел на один из стульев, а провожатый отошел за перегородку. Следовало успокоиться, чтобы не наделать глупостей и не сорвать предстоящее действие. За дверью напротив послышался звук шагов, и через несколько секунд в комнату вошла… Млада. Ее конвоировала высокая стройная женщина, дежурный надзиратель.

Увидев Венедикта, арестантка замешкалась, опустила голову и сомкнула на груди руки.

— Летова, садитесь вот сюда, — сказала надзирательница, указывая на стул, и добавила, метнув взгляд в сторону посетителя, — по постановлению начальника колонии время вашего свидания — сорок минут. Во время свидания не разрешается самостоятельно вставать с места, касаться каким-либо образом друг друга, повышать голос и непристойно выражаться. При желании досрочно прекратить свидание следует поднять руку. Приступайте.

Женщина вышла. Млада и Венедикт остались одни. Наблюдатель в углу за перегородкой казался далеким и почти несуществующим. Какое-то время эпистолярные любовники сидели друг перед другом, как омытые мертвой водой. Никто не решался начать разговор первым. Веня смотрел на ссутулившуюся девушку, одетую в простую арестантскую одежду, но видел перед собой милую задумчивую Младу, впорхнувшую четыре года назад в его московское жилище. Цепкий взгляд художника без труда отличил сквозь видимые изменения прежний трогательный образ изящной провинциалки. Хотя нет. Поверх каштановых локонов, собранных под номерной головной убор, Венедикт разглядел серебристую прядь и невольно улыбнулся. Млада походила на молоденькую сельскую учительницу, которая только что проверила ворох ученических тетрадей и теперь отдыхает, набирается сил, чтобы приступить к разбору сочинений следующего класса. И вновь погрузиться в омут наивных откровений и искренних глупостей.

— Млада, здравствуйте, — тихо произнес Венедикт, — простите за неожиданный визит. Но я не мог не приехать. Я больше не могу не видеть вас…

Волнение скомкало заготовленные слова. Повисла неловкая пауза. Ходики на стене мерно отсчитывали секундные размеры, отрезая от свидания новые и новые кусочки времени. Это заставило Венедикта собраться с силами.

— Прошу вас, выслушайте меня. Я воспринимаю все, что с нами случилось… как подарок судьбы.

При слове «подарок» на лице Млады дрогнули ее красивые извилистые брови.

— Вы удивлены? Я сейчас говорю только о себе!..

Он вновь спутался, понимая, что обогнал в словах собственные мысли.

— Не подумайте, ради Бога, что я приехал посмеяться над вами, говоря о каких-то подарках. И вы, и я хлебнули по горло тюремного безумия, не дай Бог кому-то претерпеть такое. Но, как и прежде, я благословляю день, когда впервые увидел вас. Я долгое время не понимал, что оказался в пространстве абсолютного бесправия. Человек я не горделивый, но превратиться в шныря и вымаливать подачки не мог, да и не пытался. Меня ломали. Вы, Млада, знаете, что это такое. Не сломали, но повредили сильно. В конце концов я замкнулся, превратился в кусок окаменелой глины, который можно расколоть, раскрошить, но невозможно перелепить. Если в красочном тюбике кончается краска и из него нельзя ничего выдавить, его выбрасывают в мусорное ведро. Точно так произошло со мной. Братва и вертухаи, — при слове «вертухаи» охранник в углу беспокойно заворочался, — потеряли ко мне интерес и оставили в покое. Так я просуществовал, пока друг Юра не вытащил меня на свободу и спас, потому что сухая глина — штука ломкая…

Венедикт говорил, не сводя с Млады глаз. Ведь самое главное можно передать, только глядя в глаза друг другу. И пусть сейчас Млада опустила голову — она наверняка видит, именно видит все, о чем он говорит.

Но вот Млада очнулась. Взгляд девушки заскользил по лицу Венедикта, несмотря на строжайшее распоряжение тюремного начальства: «Не прикасаться друг к другу»!

— Когда я получила извещение о встрече, — заговорила Млада, — я стала бояться вашего приезда. Если бы не моя подруга Полина, я бы наверняка отказалась от свидания. Я убеждала себя, что между нами не может ничего быть, хотя все эти долгие четыре года я… я думала о вас. Но я не ровня вам и не понимаю, как должна вести себя с вами. Оттого боюсь вас, хотя знаю, вы добрый и благородный человек. Ваш приезд… мучает меня.

Стало заметно, что слезы вот-вот польются по щекам бедной девы. Венедикта затрясло — настал миг объявить то, о чем он не смел упомянуть даже в письме. Наполнив легкие воздухом, он произнес, глотая слова:

— М-милая уважаемая Млада, я… я прошу вас быть моей женой…

На несколько секунд пространство, время, мысли, сердцебиения — все, решительно все застыло, вслушиваясь в сказанное.

— Что-о?… — расслышал Венедикт, или почудилось ему.

Смущенный тем, что выразился так неделикатно, Веня потупил глаза. Вдруг он услышал тихое и пронзительное, словно пение скрипичной струны, «и-и-и…» Уронив голову на стол, обхватив руками тюремную шапочку и забыв обо всем на свете, Млада сладостно ревела, улыбалась и покрывала поцелуями казенную столешницу. Охранник, явно обеспокоенный поведением арестантки, заворочался в углу и уже приготовился сделать звонок о прекращении свидания, но Венедикт умоляюще поглядел на него и сказал:

— Прошу вас! Она сейчас успокоится.

Сержант застыл с телефонной трубкой в руках, выжидающе поглядывая то на арестантку, то на посетителя. Он понимал, ничего противоправного не происходит. Ну не сдержала девушка эмоции, ну и что? Тем более сейчас его отделение охраны тренирует строевой шаг на тюремном плацу. И он должен явиться на плац тотчас по окончании свидания. Эти два обстоятельства, вместе взятые, наполнили сердце охранника человеколюбием, он улыбнулся и не стал сообщать надзирательнице о неадекватном поведении арестантки.

— Простите меня! Простите меня, пожалуйста! — повторяла Млада, приподнимая голову, утирая слезы и продолжая улыбаться помимо своей воли.

— Я… я согласна.

Она нагнула прелестную головку и застыла в ожидании чего-то страшного, прекрасного и совершенно невозможного. Да, Млада тайно любила Венедикта, любила до судороги в плечах. Всякий раз она ненадолго, как скупой рыцарь, приоткрывала сердечный сундучок, но страх понуждал ее тотчас захлопнуть крышку. Не дай Бог, кто-то из тюремного окружения увидит содержимое кладовой и наведет порчу на ее единственное в жизни сокровище.

— Млада!.. — Венедикт, как мальчишка, не думающий о последствиях своего озорного поступка, вскочил с места, обежал стол, сгреб в объятия девушку и стал восторженно целовать ее лоб, щеки, ладони…

Сержант нажал тревожную кнопку. В комнату свиданий вбежали два бойца с ближайшего поста охраны. Еще через пару секунд в дверях показалась запыхавшаяся от бега надзирательница.

Женщина в форме, как тигрица, бросилась к Венедикту. Тот, не расцепляя рук, продолжал тискать Младу в объятиях и непрерывно целовать. Надзирательница замедлила бег. Она увидела, что охранники остановились и смотрят на влюбленных самым что ни на есть неуставным образом. Эта тюремная самодеятельность смутила женщину. Поведение молодых мужчин пробудило в ней чувство обязательного женского превосходства (согласитесь, не очень-то уместного при исполнении служебных обязанностей). Она застыла на полпути, присела на отопительную гармошку и, отбросив тюремный этикет, роскошно улыбнулась.