То-то раньше была надзирательница, милая тетя Клава (Клавдия Александровна Шапошникова). Целых полтора года Млада и Пол инка жили не тужили под ее материнским покровом.

— Девоньки, — говаривала добрая женщина, — да как же мне вас жалко-то! Вам любить да любезничать с телочками надобно, а вы что? Какая нелегкая занесла вас в это урочище, голубоньки мои! Здесь же все ненормальные, будто нелюди, рычат друг на дружку да сами с собой собачатся…

— Тетя Клава, а вы? Вы же нормальная, а тоже здесь оказались, как так? — спрашивали подружки добрую надзирательницу.

— Так то, милочки мои, ради таких, как вы, и пришла. Грех на мне великий лежит!..

— Какой же грех, тетечка?

— Ой, милушечки, не спрашивайте, загубила я дитятко свое. Могла родить и должна была, да только хотелось мне в миру-то покружиться, разных пакостей его сладостных перепробовать. И мужа я обманула, доложилась ему, мол, выкидыш случился. Мужики — они доверчивые. Им что ни скажи — всему верят с порожка. А уж когда вскрылось мое позорище, он мне и говорит: «Прощай, Клавушка. Люблю тебя безмерно, но веру в тебя потерял, потому и ухожу». Уж как я, паскудная, в ноженьках его валялась, как умоляла простить, не поверил он мне. А я так думаю: и правильно сделал. Обман, что расколотая чашка, — как ни клей, следок все равно остается…

Через полгода надзирательницу Клавдию Шапошникову уволили. Ее добрый образ, как эхо в горах, еще долго бродил по гулким тюремным коридорам. А потом не стало его. Подставили Клаву сами же заключенные, ради которых она, как мотылек, залетела на это поросшее увядшими цветами минное поле. Как ни пыталась Клавдия Александровна оживить полумертвые, изъеденные бабской обидчивостью сухоцветы — ничего у нее не вышло.

Млада и Полинка долго кручинились о тетушке. Оставила она в памяти девушек много добрейших фраз и рассуждений. Говорила простые русские слова, а казалось, что говорит волшебница!..

Тут-то и обнаруживает себя главный вопрос исправительно-трудовой колонизации: в чем смысл принудительного лишения свободы? В исправлении человека через осознание совершенного греха и внутреннее раскаяние или в попытке отвести его от повторного преступления, пугая воспоминанием о пережитых зверствах тюремной жизни? Первый путь — это путь света. Второй — путь страха. Но страх никогда не исправлял человека, лишь делал его хитрей и изворотливей.