Млада бесчисленное количество раз перечитывала письмо Венедикта. Всякий раз она бережно сворачивала листки, исписанные небрежным от волнения почерком, и прятала письмо в конверт. Застав девушку за очередным прочтением, сокамерница Полинка шутя сказала:

— Младик, да ты никак не начитаешься, дала б хоть глазком глянуть!

— Поль, не липни, — ответила Млада и густо покраснела.

— И-и!.. — закудахтала Полина. — Все, все, все — не видела, ничего не знаю, прости, подруга!

Тюремные отношения имеют особенность. Если между сидельцами накапливается неразрешенное зло, их взаимоотношения становятся болезненны и нетерпимы. Когда же удается сохранить в диалоге друг с другом человеческий облик, общение даже отпетых разбойников обретает бережный и предупредительный характер. Ведь как ты поступишь с товарищем, так и он протянет тебе однажды руку помощи — или не протянет. Тот, кто выстраивает линию поведения по праву сильного, о будущем не думает. Ему важно утвердиться в настоящем. Это касается человека всякого: от подневольного блатаря до высших должностных лиц в государстве.

* * *

В один из вечеров, незадолго до отбоя, Млада подсела к Полине и, вынув из нагрудного кармашка конверт, подала со словами:

— Читай, пожалуйста.

Полина недоверчиво посмотрела на подругу и, хмуря бровки, ответила:

— А надо?

— Я не знаю, что мне делать. Он очень хороший, а я?… Зачем все это?

Полина достала из конверта письмо и принялась за чтение. Читала она долго и внимательно.

— Ну что? Ну говори же! — теребила Млада и, как маленькая девочка, непрестанно заглядывала подруге в глаза.

— Да погоди ж ты! Дай разобраться, — отмахивалась Полина от Млады, как от надоедливой мухи, глотая очередную строчку.

Наконец она закончила чтение, откинулась к стене и мечтательно произнесла:

— Да-а… Вот это любовь!

Млада выжидающе глядела на подругу. Но та, совершенно забыв о существовании реального адресата, покачивалась из стороны в сторону и, закатив глаза, не переставала широко улыбаться и мечтательно повторять:

— Да-а…

В конце концов, у Млады лопнуло терпение.

— Дай сюда! — она вытянула из кулачка Полины драгоценную бумажку, аккуратно вложила в конверт и убрала в карман. Только тогда улыбнулась и облегченно выдохнула.

— Скажи что-нибудь, не мучь меня!

Полина выпрямила спину и с вызовом посмотрела на Младу.

— Какая ты красивая! — прошептала Млада, зачарованно глядя на ореол света, обрамляющий рыжую копну волос своей тюремной подружки.

— Хм, — хмыкнула Полина (она целиком вошла в роль нежно любимой барышни), — любовь, детка, это… — произнесла она, вычертив пальчиком в воздухе замысловатый вензель. — Это любовь!

Девушки взглянули в глаза друг другу и беззаботно, как в милое прежнее время, рассмеялись.

В коридоре раздался голос надзирательницы:

— Смех? В чем дело?

Лязгнул дверной засов, в камеру вошла женщина в форме.

— Я спрашиваю: кто сейчас смеялся?

Кроме Млады и Полины, в камере не было никого, поэтому вопрос был, мягко говоря, дурацкий.

— Да мы не смеялись, мы так просто. А что, нельзя разве? — спросила Полина, приподнимаясь с табурета навстречу надзирательнице.

— Здесь режимное учреждение, а не комната смеха. Услышу еще раз — объявлю взыскание.

Сказав это, женщина решительно вышла. В наступившей тишине Полинка прошептала:

— Ненормальная. Новая, что ли?

Глянув на окошко в дверях, прикрытое металлической заслонкой, девушки обняли друг друга и, пригасив свет, разошлись по своим топчанам. На часах, укрепленных на стене под самым потолком, значилось без десяти минут десять. Еще оставалось десять минут для того, чтобы привести себя в порядок, почистить зубы, расчесать волосы и затихнуть до утра на простых, похожих на топчаны кроватях. Ведь ровно в десять будет обход, и, скорее всего, придет с проверкой эта новая выдра, а значит, любое пререкание может закончиться нарядом «исправительно-трудового свойства», как любят бубнить писари комендатуры.