Оставим Младу наедине с письмом Венедикта, перенесемся в степной городок Россошь в типовую двухкомнатную хрущевку и подсядем за столик рядком с Екатериной Осиповной и Иваном Матвеевичем, матерью и отчимом Млады.

— Отправила письмо? — Матвеич оторвал взгляд от газеты и посмотрел на Екатерину.

— Отправила, Вань. В обед сбегала на почту и отправила. То, прошлое-то, помнишь, поди, цельный месяц шло. Кабы это не залежалось.

— Я узнавал, чаще писать нельзя. Раз в месяц — и баста.

Иван Матвеич встал и приоткрыл балконную дверь. Ледяной холодок потянул по ногам, хлопьями полетели снежинки.

— Закрой, Вань, зябко! — взмолилась Екатерина. — Как-то там наша ласточка? У них посеверней будет. Пишет, все есть. Кто правду знает! Велят отвечать: мол, все хорошо, а на самом деле не так…

— Не надо, Кать. По весне поедем, как хотели, все разузнаем.

— Дожить бы.

Прозвенел входной звонок. Иван мельком взглянул на часы и направился в прихожую.

— Кого несет? Час-то поздний.

Из прихожей донесся незнакомый мужской голос. Через минуту порог кухни переступил высокий плотный мужчина лет сорока пяти. Поддерживая гостя под локоть, следом вошел Иван.

— Проходите, мы тут как раз чаевничаем. Присаживайтесь. Тесновато, да уж как есть! — Матвеич усадил незнакомого гостя на свое место, а сам подсел напротив на табурет.

— Кать, налей-ка нам чайку! — с улыбкой добавил он. — Послушаем, с чем гость дорогой пожаловал.

Женщина поставила на стол еще один стакан в подстаканнике и наполнила граненую форму раствором рубинового цвета с ароматом суданской розы.

— Вот наш чаек! — пробасил Иван. — Очень мы этот капиталистический гибискус уважаем.

Сделав еще пару реверансов в сторону гостя, Иван принял серьезный вид и приступил к делу.

— Что ж, начнем разговор, пожалуй. Во-первых, познакомимся.

Он привстал и с легким поклоном представил себя и Екатерину.

— С Вашего позволения, Константин Александрович, — ответил гость, — отец девушки по имени Валечка.

Когда гость произнес имя дочери, его голос дрогнул и на мгновение будто повис в воздухе.

— Расскажу по порядку.

Константин вынул из кейса фотографию дочери и положил на стол перед собеседниками.

— Нашей Валюше пятнадцать лет. До последнего времени это был идеальный ребенок, отличница, вожатая младших классов, занималась хоровым пением. Но пол года назад с ней что-то произошло. Девочку как подменили. В последние два месяца она стала по неделям где-то пропадать. Появится на пару дней, и снова нет. Спрашиваем: «Где ты, что с тобой?» — молчит или огрызается, мол, как вы мне все надоели…

Гость достал носовой платок и вытер глаза. С минуту сидели молча. Набравшись сил, Константин продолжил:

— У нас с вами есть один общий знакомый. Артем Холмогоров…

— А, Артемка! — перебил гостя Иван. — Знакомая личность, и, кстати, весьма неплохая!

— Да, вы правы. Я Артема знаю около двух лет. Он здорово помог мне однажды. Когда я поведал ему наше с Настей горе (Настя — это жена моя), он в ответ рассказал, что и вас коснулась крылом странная черная птица. Артем предположил, что у наших с вами нестроений есть какая-то связь и общая причина. Говорили мы с ним вчера. Я записал ваш адрес и, простите, пришел без звонка. Подумал — так вернее, вдруг вы не захотите ворошить прошлую боль.

— Какая ж она прошлая! — в один голос выдохнули Екатерина и Иван.

— Вот такие дела, — Константин замолчал и выжидающе посмотрел на хозяина.

Лицо Ивана Матвеича сделалось красным от напряжения и покрылось легкой испариной. Он встал и подошел к балконной двери. Не замечая струящегося по ногам холодка, жадно вдохнул морозный воздух.

— Артемка прав. Тут наверняка есть связь, и я даже догадываюсь какая.

Иван задумался.

— Мы с Катей внимательно следили за процессом обвинения Млады и ее товарищей, вернее, подельников. Представьте, все дружки оказались отпетыми негодяями! Особенно этот, как его, Кать?

Екатерина подхватила речь мужа:

— Вроде Протасом его звали.

— Ну да, Протас, — продолжил Иван. — Исключительная сволочь! Его судят, а он:

«Вернусь, всех порежу, гадом буду!» Прокурор не выдержал и говорит ему в ответ: «Да ты уже гад!» А судья прокурору: «Товарищ прокурор, соблюдайте этику судопроизводства». Вот в какую мерзость вляпалась наша ласточка.

Матвеич вытер платком взмокшую шею.

— Хуже немцев, в самом деле!

Он присел снова за стол и сложил перед собой руки.

— Прости, Кать, сорвался…

— Ничего, ничего, Ванечка, кто ж гадал, что все так будет. Ты пораскинь, пораскинь-то головой, ты ж следопыт! — Екатерина подошла к мужу и обняла его со спины.

— Вот что, — поджав губы, заговорил Иван, — помнится, в деле фигурировал некий загадочный наставник этих головорезов. Я даже помню, звали его Давидом. «Экая карикатура на библейского Давида!» — подумал я тогда. Его роль так и не выяснили. В разбое не участвовал, наговора ни одного на себя не принял. Спросили Младу — та молчит как рыба. Прокурор девоньку нашу расшевелить пытается — нет, молчит и, как кукла, отнекивается: не знаю, не видела. У нас с Катей, помнится, прямо в зале суда слезы потекли. Плачем, ничего с собой поделать не можем. Только прячем лица от Младушки, чтоб не смутить ее, голубку. Короче, отвели тогда подозрение от этого Давида, не царапнуло его правосудие. Так и вышел он из зала суда — холеный, наглый. А я-то чую, что не чист он. Кулаки сами сжимаются. Катя видит такое дело, меня в охапку, и домой. А уж дома она меня по первое число встряхнула. «Дурень ты, — говорит, — бестолковый! Ежели нас засадят, кто Младушке пособит, когда надобно будет?!»

Иван направился было опять к балкону, но на пол пути остановился и сказал:

— Заболтался я паче меры. В общем, не выходит у меня из ума этот Давид. Чует сердце, есть в горести нашей дочери его поганое участие. А там, может статься, и ваша беда неподалеку.

— Так что ж, надо искать этого Давида? — Константин вопросительно посмотрел на Ивана.

— Похоже на то, брат, надо!