Снегопад обрушился на город с такой силой, что на долгом перегоне от Котельников до Заречной подножка трамвая превратилась в сплошной белый сугроб. Когда раскрылись трамвайные дверцы и пассажиры, поторапливая друг друга, стали выходить, одна бабка замешкалась, поскользнулась на обледенелой ступени и неуклюже повалилась на заснеженный тротуар. Иван и Костя, стоявшие в очереди на посадку, бросились поднимать упавшую женщину. Помогли встать на ноги и собрать вещи, вывалившиеся из хозяйственной сумки.

— Мать честная! — шепнул Костя Ивану на ухо. — Это ж кофточка Валентины!..

— Как так? — тихо, чуть отвернувшись от бабки, проговорил Иван.

— Ну да, чернильное пятно на рукаве. Я сам его закрашивал…

— Молчи! Работаем.

Матвеич любил читать детективы. Деньги, свободные от семейных нужд, он тратил на книги. Покупал в магазинах, заказывал по почте, обменивался с такими же, как сам, любителями поискового жанра. Домашняя библиотека множилась и уже не помещалась на самодельных антресолях, которыми Иван занял все пространство от потолка до притолок в их скромном двухкомнатном жилище.

Екатерина и Млада посмеивались над ним и после каждого очередного приобретения брали с Ивана слово: книги больше не покупать. Ведь существуют библиотеки, читай — не хочу! Однако запах свежего, местами недоразрезанного, новенького книжного блока, таящего в себе незнакомую историю о смелом похищении, головокружительной погоне и торжествующей в финале справедливости, действовал на Ивана магически и неотвратимо. Когда ему удавалось обнаружить на стеллажах книжного магазина еще не читанный детективчик, он воровато оглядывался по сторонам, брал книгу и шел к кассе, не листая и даже не прочитав аннотацию. По возвращении домой Иван старался незаметно вставить новое приобретение в плотные ряды уже имеющихся книг, и если девушки (так Матвеич величал женскую половину своей семьи) обнаруживали его тайные действия, все долго и весело смеялись. «Иванов криминал» являлся забавным украшением их дружной семейной жизни.

Это лирическое отступление имеет целью предупредить читателя: если он обнаружит в речи Ивана Матвеевича специальные слова и выражения, свойственные полицейской профессии, не надо удивляться. И еще. В год конфликта на Даманском (1969 г.) Матвеич геройски служил сержантом на лучшей в Иманском погранотряде заставе № 1 («Кулебякины сопки») и язык таежного охотника знал в меру служебной необходимости.

* * *

Мужчины помогли бабке собрать разбросанные на снегу вещи и вызвались проводить. Старому человеку идти по гололеду, припорошенному выпавшим снежком, опасно. Бабка согласилась. Подхватив бабулю под руки, мужчины тронулись в путь. В небольшом заснеженном дворике бабка замедлила шаг. Вскоре она остановилась у невзрачного подъезда, над которым горела единственная во дворе лампочка дежурного освещения.

— Ну, милки, добралися, — нараспев сказала она, — благодарствую, идите с Богом.

— Мать, так что ж ты, в прачечную на трамвае ездила? У тебя что ж, стиралки нет, что ль? — спросил Иван, внимательно оглядывая окна.

— Есть, есть, милок! Только хозяин мой больно привередливый. Не велит трогать вещи, неси, мол, в прачечную да отдай Надюхе, та разберется. Надюха эта, видать, знакомая его.

— Чудной он, хозяин-то твой, — Иван повел разговор дальше.

— То правда. Выпить, скажу по секрету, — бабка сморщилась вроде как в осуждении, но тут же расплылась в улыбке, — не дурак, ой, не дурак! Но, главное, падок, шельма, до женского полу. Да все помоложе высматривает. Я уж ему не раз говорила: «Давид Самойлович, не к добру ты девчушек приманиваешь, совесть-то поимей!» А он только смеется да живот свой сальный поглаживает. «Не твое, Мироновна, дело, — говорит, — мне советы раздавать. Плачу' хорошо, и будь довольна».

Иван заметил, как напрягся Константин, будто весь изготовился к прыжку. Встав между ним и бабкой, Матвеич спросил, стараясь придать голосу веселую небрежность:

— Что ж ты, бабуся, не позвонишь ему, чтоб встретил, сумку помог занести. Поди не на первом этаже живет-то твой благодетель?

— И-и, куды, милок, хватил! Энтот благодельтель с места не двинется, хоть помирай рядком. Одно слово — благодельтель! Он даже деньги мне в руки брезгует подать. Бросит на пол и ботинком подшвырнет, хошь бери, а не хошь — ступай прочь. Лифту нет, этаж последний, ковыляй, старуха, как знаешь!

Бабка веселела на глазах. Заметно было, что разговор пришелся ей по душе. «Эх, бабка, видать, и поговорить-то тебе не с кем», — подумал Иван и вслух прибавил:

— Поднесем мы твой баул на пятый, не развалимся!

Бабка довольно кивнула головой, достала Магнитку и приложила к кодовому замку.

Отмычка щелкнула, и все трое друг за другом шагнули в черноту подъезда.

«Держись!» — шепнул Иван товарищу, стряхивая налипший снег с бабкиной сумки.

Поднялись на пятый, последний этаж. Под потолком тлела тусклая пятнадцативатка. Старуха подошла к двери, обитой новеньким дерматином черного смоляного цвета.

— Пришли, милки, вот тута, — выдохнула бабка и потянулась за сумкой.

— Ну, бывай, Мироновна, — сказал Иван.

Повернувшись к бабке спиной, он сделал пару шагов вниз по лестнице. Вдруг покачнулся, присел на ступеньку и стал потирать правую лодыжку.

— Ты че, милок? — испугалась бабка.

— Ничего, мать, ничего, — ответил сквозь зубы Иван, — опять вывихнул сустав. Это у меня бывает. Ты иди, иди, не переживай, все нормально.

Костя понял трюк Ивана и, пока внимание бабки было устремлено на товарища, юркнул за вентиляционный шкаф, выступавший из стены рядом с дверью.

Как только Константин исчез, Иван поднялся, показывая, что уходит.

— Милок, а где ж твой приятель? — удивилась бабка.

— Да он уже ушел. Ты иди, иди.

Старуха повернулась к двери и нажала звонок. Послышалось, как кто-то в квартире подступил к двери. Дерматиновое полотно дрогнуло, сноп яркого света брызнул на лестничную площадку. Старуха подняла с кафельного пола сумку и, охая, подала в образовавшуюся щель. Пухлая багровая рука перехватила подношение, дверь поползла обратно. В этот миг из укрытия выскочил Костя и изо всех сил рванул полотно на себя. Свет вывалился на лестничную площадку и с ним хозяин жилища, толстяк лет сорока с проплешиной на затылке и в пунцовых шелковых шароварах на восточный манер. Давид Самойлович — это был именно он — поскользнулся на стаявшей с сумки изморози и нелепо рухнул под ноги Константину. Объятый внезапным страхом, он продолжал сжимать дверную ручку и походил на крупного, нагулявшего жир леща, пойманного на кукурузу пополам с вареной перловкой.

Бабка в ужасе отскочила к дальнему повороту площадки. Попыталась кричать, но голос не слушался, и испуганная женщина замерла, закрыв лицо руками. Иван в два прыжка взлетел по ступеням вверх.

— Костя, проверь квартиру! — крикнул он, поднимая с пола и вталкивая обратно в жилище перепуганного хозяина.

Обернувшись к старухе, он строго прикрикнул:

— Иди отсюда, и чтоб ни-ни!

Сказав это, Иван спокойно затворил дверь. Зверь был пойман.