В последние дни октября, вечером 27-го, Железнов рассказывал взахлёб, переполненный впечатлениями от поездки на Кавказ, давнему своему другу мичману Титову обо всём с ним происшедшем. Рассказ получался сбивчивым, сумбурным, но Владимир, зная увлекающуюся и впечатлительную натуру однокашника, молча и с интересом слушал, не перебивая, ни о чём не спрашивая, давая Григорию выговориться.

– Понимаешь, Володя, там, у них, всё по-другому, это другой мир. Я и раньше знал, что мы очень разные, но что до такой степени… Наученные вначале боннами или гувернёрами, а потом вышколенные в Морском корпусе ли, в другом каком-нибудь заведении, мы, попадая в европейский мир, чувствуем себя довольно-таки свободно – ты понимаешь, тебя понимают, не по-английски, так по-французски… Да и заходя в разные гавани, напичкаешься разной разговорной дребеденью гишпанского и италийского. В общем, не чувствуем мы большой разницы, несмотря на тысячи миль, нас разделяющие. А там… Ты нем, безгласен. Даже с толмачом тебя не всегда поймут, потому что они думают по-другому! Одни и те же слова могут означать у них и у нас разные понятия. Но они гораздо быстрее нас приспосабливаются к новой для себя обстановке. Русский, даже живя на Кавказе, даже желая изучить какой-нибудь местный язык (к слову, очень немногие этого хотят, какая-то заносчивость в нас есть, – что это я буду учить эту непонятную речь, пусть они учатся сами говорить по-русски!), стесняются применять в жизни тот же грузинский, армянский, кабардинский, боясь показаться смешными, когда допускают неизбежные ошибки. А кавказцы не стесняются! Они говорят совершенно диким образом по-русски – с акцентом, с исковерканными словами, но говорят! И выигрывают на этом. Того, на что русский потратит годы, – я имею в виду хорошее владение чужим языком, они таким способом достигают гораздо быстрее.

И ещё: мы ведь гораздо моложе их. За ними – тысячелетия, в течение которых формировался их уклад жизни. Ты знаешь, когда мы там стояли на краю ущелья и смотрели на эти развалины столицы государства многовековой давности, я чувствовал, как человек и его деяния ничтожны в такой толще времени. Может быть, поэтому там легче относятся к смерти? Кстати, я тебе ещё не показал своё приобретение…

…Когда Железнов извлёк шашку, мичман ахнул:

– Боже мой! Какое чудо!

Ещё перед возвращением с Кавказа Железнов твёрдо решил никому не рассказывать о случае в Сухум-кале. Он отдавал себе отчёт в том, что вся эта история со стороны выглядит, по меньшей мере, странно. Это он сам для себя знает, что всё было именно так на самом деле, а вот слушателю могут придти в голову всякие мысли по поводу его умственного здоровья. Но перед Володей нечего было кривить душой и что-то приукрашивать, он рассказал ему всё со всеми подробностями и личными ощущениями:

– Понимаешь, я не умею это объяснить, но мне кажется порой, что вся эта поездка – незримая леса с крючком. Меня, как малую рыбку, зацепило ещё тогда, когда возле Ани перестрелка только началась, и я увидел пулю, летящую в меня… А потом – будто всё связалось вместе. И этот убитый турок, ятаган, пленный… Потащило меня нечто из привычной среды – из воды в небеса. О Сухум-кале я уж вообще ничего не говорю – сплошная мистика. По пути в Севастополь этот лавочник мне снился два раза!

Железнов не стал вдаваться в подробности, но сны были очень страшные.

…Он был на каком-то корабле, в незнакомой каюте и в то же время видел наполненные ветром паруса и слышал авральные команды, голоса матросов… Каюта тоже издавала всяческие звуки: что-то поскрипывало, потрескивало, шуршало, снаружи доносились удары волн. Может быть, именно поэтому Железнов не услышал, как отворилась дверь, а может – вошедший человек, а точнее – размытый его силуэт проник сквозь двери или сумел открыть её бесшумно. Во всяком случае нечто тёмное сгустилось возле входа, и в негромкой перекличке звуков раздался голос, произнесший слова, которые он не раз слышал на Кавказе: «Ассалям алейкум! Ва рахмат улла!» – обычное приветствие мусульман. Железнов попытался ответить, но перехватило горло, а человек приблизился, обретая постепенно конкретные черты, и сел на край койки. Стало понятно, что это – тот самый сухумкалинский лавочник. Он нагнулся к Железнову и сказал:

– Ты сейчас умрёшь.

Пришелец протянул руку в сторону и в сей же час с грохотом и ржавым скрипом открылся рундук (Железнов, даже во сне сознавая, что видит сон, удивился тому, как каюта всё-таки оказалась его каютой. А ещё удивился потому, что его рундук был всегда заперт, там хранилось оружие, а петли были не так давно смазаны) и изнутри в воздух взвилась шашка! Сделав круг по каюте, провожаемая взглядом потрясённого Железнова, шашка мягко легла рукоятью прямо в открытую ладонь торговца. В тот же момент лейтенант рванулся, оттолкнув свой ночной кошмар и почувствовав при этом, что ладони прошли сквозь видение, и метнулся к выходу, которого уже не было! Перед ним была гладкая переборка без малейшего признака двери… В этот момент Железнов проснулся…

– Первый раз я… он меня не догнал, а во второй раз он-таки исхитрился и достал меня шашкой, ударил вот сюда, по шее… – Железнов показал пальцем ниже уха.

Титов вскочил с криком:

– На себе не показывай!

Лейтенант расхохотался:

– Володя, ты что? Признаёшь все эти суеверия?!

Титов, помявшись в нерешительности, всё же сознался в том, что он, конечно, не боится ничего подобного, но всё же… благоразумие, осторожность…

– Чепуха это всё, реникса, Володя!

– Что-о?

– Шутка такая есть. Если слово реникса написать… Да ты напиши сам, напиши. Только латинским шрифтом напиши, и не с заглавной, а со строчной буквы… Вот-вот, пиши: ре-ни-кса. Что получилось?

– Реникса…

– А ты по-русски прочти!

– Че-пу-ха… А-а, вот оно, в чём дело! Вечно ты меня…

– А если серьёзно, то я в эти восточные сказки не верю. Просто нужно было кого-то запугать, вот и придумали легенду. В общем, забудем. Шашка – она и есть просто шашка, даже если она тысячу раз клятая-переклятая. Без руки человека она – просто предмет. Только человек делает её орудием возмездия или защиты.

– А если – просто убийства?

– Даже тогда вина – на человеке, шашка ни при чём…

…Уже через несколько минут разговор о шашке был забыт, и Железнов настойчиво выспрашивал у друга все последние севастопольские новости. Тот подтвердил, что турки заметно оживились после официального объявления войны. Титов считал, что оживление это и активность были результатом того, что англичане и французы уже открыто поддержали Турцию. Флот турецкий сейчас рассредоточился вдоль южного и западного берегов Чёрного моря, стараясь наглухо перекрыть Босфор и Дарданеллы для русских. И на завтра, на 28 октября, был назначен выход в море эскадры из девяти лучших кораблей Черноморского флота. Железнов уже знал об этом. Он должен был идти в поход вместе со своим начальником вице-адмиралом Корниловым. А сейчас узнал, что мичман Титов тоже выходит в море, но только на пароходофрегате «Владимир».

Как только разговор перешёл на эту тему, сразу придвинулись предпоходные хлопоты, Железнов вспомнил об обещанном некоей даме рандеву, которое, если судить по внешности красавца лейтенанта и далеко известной славой кавалера обходительного, должно было завершиться полной и безоговорочной победой. Согласитесь, что на серьёзные темы говорить в такой обстановке совершенно невозможно!

А ведь Железнов умолчал о многом из того, о чём глухо поговаривали на приёмах и салонах ещё несколько месяцев назад. Он присутствовал, например, во время разговора Корнилова со своим другом и последователем Бутаковым, когда обсуждали они нелепый, несвоевременный на их взгляд поступок императора. В приватной беседе на рауте у великой княгини Елены Павловны государь прямо предложил сэру Гамильтону Сеймуру, послу Британии в России, довести до Лондона его предварительное предложение о совместных действиях против Оттоманской империи, которые должны были закончиться разделом её на сферы влияния между Россией, Англией и Францией.

Бутаков, хотя и не оспаривал необходимость заявления императора, но считал его преждевременным:

– Государь предлагает вывести Молдавию, Валахию, Болгарию и Сербию из-под турецкого владычества. Да и Греция, и Кипр давно мечтают об этом. Но сможем ли мы при нынешнем состоянии армии и флота осуществить всё это практически? Ведь Николай Павлович предлагает приступить ко всему этому немедленно, а при том упоминает даже взятие Стамбула-Константинополя, справедливо считая Россию наследницей Византийской империи!

…Корнилов во время этих рассуждений сидел, чуть прикрыв глаза. Могло показаться, что он не очень вникает в суть слов Бутакова. Однако через мгновение он всё так же, не поднимая глаз, продемонстрировал, что слушал очень внимательно, но, по всей вероятности, готовил возражения:

– Вы видите, Григорий Иванович, пока только тактическую сторону дела. Да, я полностью согласен со всем, что вы сейчас сказали. Но вы не учитываете стратегию государственного мышления, коей в предложениях государя я тоже пока не заметил. Допустим, – Корнилов приподнял руку, как бы привлекая внимание к своим словам, – что начало военных действий будет успешным. Мы на Чёрном море одолеем турецкий флот и даже освободим для себя Босфор и Дарданеллы. Что из этого следует? А только одно: британский лев и Наполеон III будут ещё больше опасаться шагов России, пуще прежнего старуха Европа начнёт браниться, совсем по Пушкину. Смотрите, что получается дальше…

Корнилов резко крутнул глобус и остановил его в нужном месте.

– Симпатии Греции к России и без того известны, а если русские освободят их от османцев, если большая часть Балкан окажется под нашим влиянием, то кто может поручиться в том, что завтра нашему дорогому императору не захочется продолжить успешный поход? Рядом – Италия, а там – Франция, где ещё хорошо помнят суворовский переход, а позже – русского императора в Париже… Захотят ли они такого развития событий? Да нет, конечно.

Государь делает ставку на совместные действия с Англией и Францией, а вместо этого получает обозлённых противников, которых не соблазнили подачки в виде Кипра и Египта. Это – что касается Европы в целом. Но ведь у каждой страны есть свои потайные любимые мозоли, на которые никому не дозволено наступать. Турция мечтает о владычестве над всем Закавказьем, Кавказом и Поволжьем. У Франции – это амбиции Наполеона III, который, едва став императором, уже мечтает о реванше за двенадцатый год. У Британии такая мозоль – Индия, из которой она сосёт кровь и золото уже множество лет. Как же лишиться возможности пить из такого источника?

– Но ведь в планах его Величества как будто не значится поход на Индию?

– Да. Но Индия – такой лакомый кусок! И они даже теоретической возможности упустить его не представляют, рассуждая примерно так: если завоевания русских в западном направлении достаточно успешны, то почему бы им в какой-то момент не посмотреть на Восток?

Вице-адмирал пришлёпнул ладонью глобус в том месте, где находились Индия и Индийский океан:

– В общем, мне кажется, что мы находимся сейчас в таком положении, когда каждый час может начаться очень большая война, в которой против нас будут очень сильные противники – турки, англичане, французы…

…Прошло совсем немного времени, а буквально все прогнозы двух блестящих флотских командиров сбылись в гораздо более острой форме. Николай I, посылавший в Турцию Александра Сергеевича Меншикова, настоятельно требовал от князя, чтобы в переговорах главными вопросами были те, в которых турки прежде были совершенно неуступчивы. Это вопросы о святых местах – ключах от Вифлеемского храма и храма Гроба Господня, которые нужно было забрать у католиков и передать православным, а также – о покровительстве над православными со стороны России. Русскому императору очень хотелось, чтобы турецкая сторона не соглашалась с требованиями русских, чтобы выставляла свои требования. Именно эту неуступчивость можно было бы преподнести как повод к войне. А он жаждал этого повода, он мечтал пойти на Турцию, чтобы как Александр I войти в историю. Именно поэтому он лично инструктировал Меншикова и наказывал ему, чтобы без повода к войне он не показывался ему на глаза. Он был абсолютно уверен в своём видении ситуации. Он считал, что уже с началом наступления Порта падёт к его ногам, тем более что союзниками у России могут быть Австрия и Пруссия. Это – в том случае, если всё же англичане и французы не удовлетворятся предложенными им территориями и будут поддерживать турок. Именно тогда, по мысли Николая I, Франц-Иосиф и Фридрих-Вильгельм выступят на стороне России.

…Увы, события развивались совсем не по плану русского императора. Англия с деланным шумным возмущением отвергла предложения Николая I. По совету лорда Чарльза Стрэтфорда-Каннинга, опытнейшего дипломата, султан Абдул-Меджид проявил исключительную гибкость в переговорах, уступив там, где прежде уступок не делал. Тем самым он не дал явного повода для широкомасштабной войны. В свою очередь Австрия совсем не желала выпускать из рук протекторат над балканскими славянами…

Война начинала шириться. Спустя всего год она развернётся на половине нашей планеты и войдёт в историю как Восточная война, как Крымская война, как великая репетиция мировой войны.

…Проводы эскадры были хотя и с соблюдением надлежащих ритуалов, но всё же не очень-то торжественными. Война всё больше и больше разрасталась, настроения в народе были самые разные – от шапкозакидательских до самых сумрачных. Впрочем, прощальный приём был всё же дан. Из высоких чинов и лучших командиров не было Нахимова, который крейсировал где-то у южных и западных берегов, но он и без того сторонился подобных собраний. Бал гремел, князь Меншиков, главнокомандующий, как всегда блистал остроумием, опытные офицеры, собираясь группами, представляли собой как бы маленькие штабы, где обсуждались проекты дальнейших действий.

…Наутро вышли в море. Парусное вооружение использовали лишь частично – не было необходимости при выходе из гавани, но даже и не при всех парусах эскадра выглядела великолепно: красавцы «Двенадцать Апостолов», «Три святителя» под флагом контр-адмирала Новосильского, «Великий князь Константин» с флагом вице-адмирала Корнилова, за ними – «Ростислав», «Париж», «Святослав», бриг «Эней». Малым ходом шёл, коптя небо, пароходофрегат «Владимир». На эту диковину «парусники», морские волки смотрели снисходительно, как на ребёнка, который только учится ходить. Это, впрочем, никак не относилось к его командиру, капитан-лейтенанту Бутакову из славного рода костромских адмиралов Бутаковых. Про Григория Ивановича говорили как о прекрасном командире, но с назначением его на «чумазую замухрышку» многие выражали ему своё сочувствие. Подозревали, что обидное прозвище кораблю запустил в обиход князь Меншиков, про которого говорили, что ради красного словца он не пожалеет и отца. Похоже, что так оно и было: прозвище появилось несмотря на то, что Меншиков отлично знал, – построен был «Владимир» в Англии по личному указанию императора.

Ах, как причудливо бывают сплетены судьбы людей, как много зависит порой в истории от каких-то не очень существенных настроений и событий. Порой лишь спустя довольно долгое время люди начинают понимать, что на их глазах сменялась эпоха, что они становились свидетелями, а иногда и невольными участниками крупнейших исторических событий, важность которых они в тот момент не могли осознать! «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье» – написано поэтом, и остаётся справедливым во все времена, во все эпохи.

В 1846 году по настоянию великого мореплавателя, создателя и организатора Черноморского флота и великолепного боевого офицера – адмирала Михаила Петровича Лазарева Николай I разрешил разместить в Англии заказ на новый морской корабль. Это должен был быть пароходофрегат. Обязательное условие – фрегату нужны достаточно мощные машины, каких ещё не было на имеющихся в России пароходах, и что оснащён он должен быть всеми новейшими изобретениями в кораблестроении.

Вскоре после начала строительства по настоянию того же Лазарева в Англию на верфь для строгого надзора был отправлен любимый ученик Михаила Петровича капитан первого ранга Корнилов. Именно тогда он понял, что будущее мореплавания – за этими чадящими созданиями, что уже сейчас нужно учиться и плавать, и воевать на них. Владимир Алексеевич Корнилов с блеском справился с задачей, и Россия приобрела один из лучших на те времена пароходов. Казалось, что долгие годы искусственных препон в карьере (император подозревал Корнилова в тайных связях с декабристами) кончились, что уже вскоре Корнилов сделает очередной шаг – станет контр-адмиралом и займёт должность начальника штаба флота. Но…

Князь Меншиков, когда-то отличный офицер, с возрастом постепенно превратился в завзятого консерватора. Он считал, например (разумеется, с высочайшего одобрения!), что молодых офицеров (в тот момент Корнилов уже «перевалил» за сорокалетний рубеж) назначать на важные должности можно и нужно, но только в военное время. И русские армия и флот получили в командиры почти поголовно пожилых людей.

Он не любил всяческие новшества в оружии, тактике. И русская армия отстала от армий стран – возможных противников – и в стрелковом оружии, и в артиллерии, и в фортификации. То же самое происходило и на флоте. Россия располагала пароходами, но занимались они, в основном, перевозками войск и грузов. Возобладало мнение Меншикова о том, что эти «чумазые замухрышки» могут, в случае крайней необходимости, стать как бы боевыми кораблями, если поставить на них несколько пушек…

Именно поэтому, когда в 1851 году адмирал Лазарев скончался и реальной кандидатурой на его место стал Владимир Алексеевич Корнилов, командование флотом всё же было поручено 75-летнему адмиралу Берху, которого Бутаков называл не только устно, но и в письмах «болваном, брошенным царствовать над болотом нашим» или «старой, слабоумной женщиной». Берх был креатурой Меншикова. Это именно он докладывал императору о качествах вице-адмирала: «При просвещении современном он имеет ещё довольно сил для административных занятий, и посему мне кажется, что изменение личности Главного Черноморского управления было бы теперь ещё преждевременно».

Вот так некоторые особенности характера князя стали сильно мешать увеличению числа пароходов на Черноморском флоте, а у целой плеяды, можно сказать – школы морских офицеров, негласно существовавшей под внимательным оком адмирала Лазарева, у его учеников иногда просто опускались руки… Но они упрямо старались перенять всё новое в тактике, вооружениях, беспрерывно «гоняли» экипажи кораблей, готовя их буквально к любой ситуации. На море всё шире внедрялись суворовские принципы, когда каждый знал свой маневр, не подавлялась личная инициатива, существовало негласное соревнование между командами кораблей, когда каждый стремился отличиться, строго соблюдая, впрочем, общую диспозицию. «Школа Лазарева» первой почувствовала, что война уже стоит на пороге…

…Уже через несколько часов после выхода эскадры начался шторм. Надежды на спокойный переход рухнули, но и не пугали никого. Шла обычная, тяжёлая морская работа. Эскадра двигалась в направлении Варны, где, в случае обнаружения там противника, должен был находиться Нахимов со своим отрядом кораблей. В эти дни Владимир Алексеевич не был обременён сиюминутными заботами, и Железнову везло на долгие разговоры с Корниловым по самым разным темам. Он был, например, немало удивлён тем, что великий Карл Брюллов сделал с Корнилова великолепный портрет, который знатоки посчитали одной из лучших работ мастера. Было тогда Владимиру Алексеевичу всего двадцать пять лет. Он только что стал командиром брига «Фемистокл», но над его эполетами уже реяла слава участника вошедшего в историю сражения при Наварине, когда знаменитый корабль «Азов» под командованием Лазарева совершил свой подвиг, уничтожив пять кораблей противника!

На «Азове» Корнилов командовал тремя орудиями нижней палубы. За свой меткий огонь он позже был справедливо награждён российским и тремя иностранными орденами. Нашлись, как обычно, и завистники, говорившие о том, что успех портит людей, можно было бы отметить мичмана и поскромнее, ведь ему был всего двадцать один год. Но командир «Азова», заслуживший за подвиг чин контр-адмирала, всегда замечал хорошую службу молодых офицеров «Азова», ставшего первым в России кораблём, гордо несшим на корме Георгиевский флаг и вымпел.

После Наваринской битвы Лазарев и Корнилов не расставались по службе. Назначенный начальником штаба Черноморского флота, Михаил Петрович затребовал к себе и Корнилова, как, кстати, и многих других офицеров. Строительство нового флота – дело трудное, были нужны умные, нестандартно мыслящие люди, хорошие организаторы и отличные исполнители. Корнилов стал офицером для особых поручений.

– А что за поручения, Владимир Алексеевич? – спросил Железнов.

– О-о, это было очень сложное дело. Первым же крупным поручением была морская разведка.

– Я не слышал о такой.

– Ну, это дело известное с древности. А в этом случае её потребовал вести Михаил Петрович Лазарев. Вот вам, Григорий Иванович, образец того, каким дальновидным нужно быть хорошему командиру. Лазарев послал меня в район Босфора и Дарданелл, чтобы любыми способами разузнать всё возможное об укреплении проливов, абсолютно точные измерения берегов. Нужны были глубины, места возможной высадки, места береговых батарей, толщина стен укреплений… В общем, нужно было разузнать всё, что могло бы поспособствовать нашим возможным действиям у этих проливов и этих берегов. Обратите внимание: возможным. Делалось это всё на всякий случай. А во время войны таких всяких случаев бывает предостаточно, и мы должны уметь их использовать для своей победы.

И два месяца, лейтенант, мы с Путятиным, который тоже шёл с нами, старательно изображали бестолковых бездельников, которые сами не понимают, – зачем их послали сюда. Мы подходили к берегам, высаживались за едой и водой, вступали в разговоры, принимали приглашения в гости, пили местное вино, несколько раз проходили проливами туда и обратно… И всё это время наши рисовальщики срисовывали берега, с противоположного от берега борта промеряли глубины и скорости течений. Мы замеряли и высоту маяков, и нахождение навигационных знаков. В некоторых местах удалось даже определить калибр орудий на батареях! В общем, это была, я вам скажу, очень кропотливая, трудная, но и интересная работа! Тогда Лазарев, представляя нас к наградам, писал Меншикову: «Офицеры сии есть одни из тех, которые при делаемых ими поручениях всегда покажут одну истину и ничего не убавят и не прибавят»…

А что касается портрета, то это было уже попозже, когда мы отчитались в содеянном. Меня тогда назначили командиром брига «Фемистокл» и отправили в Грецию, в распоряжение посла России в этой стране. Вот тогда-то я и познакомился с художниками Карлом Брюлловым и князем Григорием Гагариным. Тогда-то и был нарисован портрет. На мой взгляд, портрет хорош, только… чуть-чуть преувеличенный. Столько мудрости, спокойствия и аристократизма, какие есть в изображённом молодом офицере, во мне никогда не было. На портрете – какой-то морской ангел, а я – всё-таки живой человек…

Когда Железнов покинул каюту, Корнилов прилёг, и по давней привычке экономить время сна буквально сразу провалился в темноту. То ли вслед за этим, то ли перед тем как проснуться, приснился ему в очередной раз «Азов» – под парусами, красавец. Русские с группой союзных в тот момент кораблей шли в капкан, приготовленный для них турками в закрытой со всех сторон бухте. Проход в неё только один, и по всей его длине справа на склоне возвышенности – батареи, и слева от него на острове стоят батареи, а проход узок, а ядра бьют в упор. Только что, пока в бухту проходили англичане и французы, батареи молчали. Но когда «Азов», русский флагман, только показался у горловины пролива, они заговорили во всю силу, вымещая на нём злость за уже фактически проигранную войну.

А «Азов» всё идёт вперёд – невозмутимо, не замечая ран, как будто не тяжёлые орудия расстреливают его в упор, а раздразнённые собаки лают из-под ворот. А за ним точно так же идёт кильватерная колонна русских кораблей… Их уже встречают. По всей окружности бухты стоят на якорях более шестидесяти турецких кораблей, готовых встретить атакующих сокрушительным залпом своих двух с лишним тысяч орудий. На брандерах, кораблях-поджигателях, уже стоят наготове смоляные бочки и зажжены факелы…

А он, мичман Корнилов, стоит возле трёх своих пушек в полной тишине. Кругом стелется дым, ядра попадают в борт, взлетают фонтаны воды и пара от раскалённых ядер… Но при этом стоит полная тишина. Корнилов не шевелится, и каждый, кто хотя бы мельком посмотрит на него, вспомнит строжайший приказ командующего – графа Гейдена: не отвечать ни единым выстрелом, пока все двадцать шесть кораблей союзников не займут огневую позицию в центре бухты и не станут на якорь. Точно так же навытяжку на мостике стоят адмирал Гейден (уже контуженный в голову, но скрывающий это от окружающих) и любимый всеми Михаил Петрович Лазарев, так же неподвижно стоят у своих групп орудий офицеры и матросы. Перебегают с места на место только те, кто занимается тушением возникающих на палубах очагов пламени, на реях висят матросы, чтобы сразу гасить подожжённые брандскугелями паруса, где-то в трюме другие готовы моментально заделать пробоину, если она будет ниже ватерлинии… И – ни звука! Корнилов догадался: это не настоящий бой, это не война, это такое же занятие, какие во множестве проводил командир корабля, доводя и офицеров, и матросов до изнеможения. Нет, нет (понял Владимир Алексеевич во сне), всё это точно – сон, наваждение, уже больше четверти века приходившее ночами к Корнилову…

Звук явился с момента, когда корабли стали занимать огневые позиции: падали в воду якоря, по знаку Лазарева на мачту взлетел маленьким комочком и наверху развернулся сигнальный флаг: открыть огонь! В первую очередь гаснут и идут на дно брандеры, старые корабли, которыми пытались поджечь корабли атакующих. «Азов» стоит на якоре в самом центре строя, ближе всех к противнику. И именно на него направлены пылающие на воде костры, которые так и не дошли до русского флагмана. Но тут же, в самый разгар боя, когда «Азов» осаждали пять египетских и турецких кораблей, понадобилась помощь английскому кораблю, неудачно схватившемуся с турецким. Всплыло растерянное лицо матроса, передавшего неожиданный приказ Лазарева: перенести огонь четырнадцати орудий нижнего дека на турка, теснившего союзника. Огонь «Азова» по осаждавшим ослаб, и это тотчас замечено противником – с кормы стал заходить ещё один корабль. С заметившего этот манёвр французского корабля кричат «Азову», предупреждая об опасности, но грохоту такого боя человеческий голос не в силах противостоять. Тогда на «Бреславле» рубят якорный канат, и капитан Бретоньер вклинивается между «Азовом» и нападавшим кораблём. Прикрыв корму «Азова», «Бреславль» повреждает наглеца и отгоняет его. Корнилов с несколькими офицерами хором кричат: «Браво!», на что Бретоньер шутливо раскланивается, а от французов доносится дружное «мерси!»…

…Позже, лёжа в темноте с открытыми глазами, он сам себе устроил продолжение многократно повторявшегося сна. В воспоминаниях проходили завершающие битву эпизоды. После сражения союзники-моряки были потрясены мужеством русских, особенно на «Азове». Ведь он зажёг и взорвал два турецких фрегата, один корвет, 80-пушечный линейный корабль и флагманский фрегат турецкого адмирала Тахир-паши. А кроме того совместными с английским флагманом действиями был уничтожен линейный корабль командующего египетским флотом Мухаррем-бея. Но особенно поражал общий подсчёт потерь противника и своих… Только тогда все они ясно поняли, что они совершили. Русских моряков погибло около шестидесяти человек, менее двухсот были ранены. Примерно такие же потери были и у союзников. И получалось, что за каждых трёх погибших моряков турецко-египетский флот заплатил по боевому кораблю! Все шестьдесят два корабля противника были полностью уничтожены, несмотря на численный перевес вдвое не только по количеству судов, но и по числу пушек. Потери противника – около семи тысяч человек.

Русские не потеряли ни одного корабля!

Эта была потрясающая победа. Не только военная, но и политическая, потому что Греция освободилась от турецкого владычества. Это победа, которая дала крылья ученикам Лазарева, лейтенантам, участникам битвы – Нахимову, Бутакову, Истомину… Да и сам Корнилов никогда бы не продвинулся так высоко по служебной лестнице, если бы не участие в этой битве и не поддержка Михаила Петровича, царство ему небесное!

Четверть века прошло! Больше. Это представить себе невозможно. И вот сейчас, несмотря на победы тех лет, всё возвращается. Турция снова сильна и лезет на рожон. Бывшие союзники становятся противниками. Сами мы, очевидно, послабели…

Что будет? Что ждёт впереди? Духом ослабли? Нет! Так почему же сомнения гложут, почему появляются неуверенные мысли? Уж не потому ли, что всё больше и больше вокруг себя видишь каких-то недоумков, получивших высшие посты не участием в сражениях, не беззаветной службой на благо Отечества, а шарканьем по паркетным полам. Всё больше у нас появляется генералов, не нюхавших пороху, наставников молодёжи, давно забывших, что такое молодость, прослывших умными людей, которым более подошла бы роль бессмысленных паяцев… И сколько героизма ни показал бы русский народ, война покажет главное: а сильно ли государство, правильным ли путём идёт?..

…Бессонная уже ночь текла над вице-адмиралом под равномерные удары волн о борт корабля. Продолжало штормить.

4 ноября с утра Железнов доложил Корнилову, что по направлению к Варне на горизонте появился дым. Через некоторое время стало ясно, что это возвращается Бутаков на своём «Владимире». Вице-адмирал, наблюдавший за приближением парохода, сказал адъютанту, не отрывая глаз от окуляра:

– Обратите внимание, лейтенант. Это наглядное свидетельство того недостатка, о котором мы с вами на днях говорили. Самого парохода ещё и не было видно, а дым его уже сигналил над горизонтом: я здесь, следите за мной. А ночью над трубами пароходными фонтаны искр поднимаются, тоже заметны издалека…

Железнов с удивлением посмотрел на Корнилова: он очень хорошо помнил недавний разговор и то, как горячо защищал вице-адмирал паровые корабли. Не случайно он стал одним из любимых учеников Лазарева, который постоянно, где бы ни находился, отстаивал «замарашек» и говорил, что за ними – будущее флота. Железнов попытался что-то сказать, даже начал:

– Владимир Алексеевич…

Корнилов резко оборвал его:

– Отставить! На палубе, на мостике извольте придерживаться субординации! Это в каюте я для вас Владимир Алексеевич, а вы для меня, несмотря на разницу в возрасте, Григорий Иванович или просто Григорий, может быть, даже Гриша. А сейчас – боевой поход. Вам понятно, лейтенант?

– Так точно!

– А что касается нашего разговора, то я догадываюсь о том, что именно вы хотите сказать. Поймите, Железнов: если человек даже влюблён до самоотречения, то это не должно мешать ему видеть недостатки в предмете своего обожания. Да, мне повезло в том, что в вашем возрасте я послужил в британском флоте. Узнав поближе эту страну, я получил возможность попасть туда снова именно тогда, когда только что началась смена эпох на флоте. Обыкновенный пар из самовара или чугунка становился Господином Паром с помощью людей, превращавших его безобидное пыхтение в могучую силу. Англичан считают в большинстве своём консерваторами, держащимися за традиции, за прошлое. И это так на самом деле. Но удивительный парадокс! Именно они стали основателями буквально новой эпохи.

Талантливые люди есть буквально повсюду, в любом народе. Русские тоже породили людей, которые заинтересовались силой пара и кое в чём даже опередили англичан. Но этого мало! Нужно, чтобы наши умы поддержаны были империей! Я знаю лишь единицы людей аристократического происхождения или просто богатых, которые что-нибудь изобрели – такое, чтобы мир пошёл по их стопам! Чаще такие попытки делают люди неимущие, иногда они даже не ищут мзды за свои изобретения, работают токмо во благо Отечества, влача порой жалкое существование. Так поддержать бы их! Но, увы, чаще всего деяния таких людей остаются в неизвестности, не востребованы! Уж такая у нас привычка, обычай такой. А вот англичане быстро считают свою возможную выгоду и тут же открывают широкую дорогу изобретению.

В общем, насмотрелся я там на верфях на то, как британцы уже всему миру строят пароходы, а мы только спохватились и заказали первые корабли! Или мы умом послабели? Или не смогли бы свои паровые машины строить? А сейчас, похоже, будем воевать с Англией, а своих заводов-то нет! Пароходов мало. Потому-то я и присматриваюсь к недостаткам, чтобы тогда, когда мы спохватимся, строить уже с учётом этих минусов…

А что до плюсов… Вы посмотрите, какой красавец к нам идёт! «Владимир» ведь в какой-то степени и моё произведение…

…«Владимир» и впрямь был красив. Детище переходного времени, он ещё сохранял деревянный корпус со стройными обводами парусных кораблей. Осталось и парусное вооружение, которое, впрочем, уже применялось моряками редко, только в тех случаях, когда было на исходе топливо. Был встречный нордвестовый ветер, и парусному кораблю пришлось бы непрестанно ложиться с галса на галс, а «Владимир» бойко шёл по прямой, спокойно преодолевая сопротивление ветра, уносившего дым из единственной трубы в сторону Варны. Огромные гребные колёса, прикрытые кожухом, возвышались над палубой причудливой надстройкой. Бутаков, уже сросшийся с новым кораблём, узнавший все его преимущества, вёл его уверенно и даже горделиво. Подойдя к отряду, приказал спустить шлюпку и уже через полчаса пришвартовался у поданного ему трапа. Доклад его Корнилову был краток: противник не обнаружен, а Нахимов, по всей вероятности, тоже не найдя турецких кораблей, направил свои корабли на второе заранее оговоренное направление – к Анатолийскому побережью, между мысом Керемле и бухтой Амастро.

Корнилов задумался. Судя по всему, турецкая эскадра, а может быть. и весь флот, подались на юг, чтобы отстояться где-нибудь от полосы штормов. Отлично зная характер Нахимова, Корнилов вполне справедливо рассудил, что Павел Степанович, буде столкнётся он с турецким флотом, считать корабли не станет, а немедленно бросится в атаку даже в том случае, если перевес окажется на стороне турок. А посему, решил вице-адмирал, нужно немедленно объединять усилия, идти туда как можно быстрее.

Владимир Алексеевич повернулся к стоявшему в ожидании Бутакову:

– Ну что ж, Григорий Иванович, готовьтесь к новому походу. Чует сердце моё, что нам предстоит большая баталия. Поэтому нужно поддержать Нахимова. На сегодняшний день ваш «Владимир» – самый быстроходный корабль из всех имеющихся. Вы направляетесь к Анатолийскому побережью по возможности быстро, в авральном порядке. Эскадра тоже направится туда, но у вас есть преимущество в маневренности и скорости, «Владимир» должен оказаться там раньше всех. Вам ясен приказ?

– Есть!

– Да, ещё. Подготовьте каюту. Я пойду с вами. Ну, и Железнов, разумеется, со мной, включите его в абордажную команду. Остальные корабли под командой контр-адмирала Новосильского последуют в том же направлении. Предупредите экипаж о ежеминутной готовности к бою всё время, пока мы не дойдём до цели. Я буду у вас на борту минут через сорок. Выходим сразу же.

К гористому Анатолийскому берегу эскадра подошла на рассвете. И сразу же был подан сигнал тревоги: на горизонте показались несколько неопознанных парусных кораблей. Бутаков, долго разглядывавший их, всё же решил, что это корабли вице-адмирала Нахимова, и собирался приказать изменить курс и направляться к ним. Но не успел он распорядиться, как был замечен ещё один корабль, но с другой стороны.

Корнилов, пришедший на мостик, тоже посмотрел и в ту, и в другую сторону. И тоже оказался в раздумии: куда идти? За двумя зайцами гоняться – ни одного не поймаешь, дело известное. Тем более, если вообще непонятно, кто перед тобой. Шесть парусников могут быть и турецкими. Тогда предстоит неравный бой, из которого трудно выйти победителем. А если это свои, то, поспешив к ним, мы упустим противника, с которым можно потягаться…

Бутаков, испросив разрешения, вклинился в размышления Корнилова:

– Отдельный корабль, как сейчас уже видно, двухтрубный пароход, значительно крупнее «Владимира». Местонахождение российских пароходов нам известно, поэтому это – корабль противника. Считаю, что нам есть резон попробовать догнать его и попытаться захватить. Уход от сражения со значительно превосходящим противником – не урон нашей чести, а нормальный тактический ход. А с одним пароходом, пусть и более мощным, справимся с Божьей помощью. Команда у нас подготовлена хорошо, я за каждого могу поручиться. Один князь Барятинский – артиллерист, каких поискать, пятерых стоит. Да кого ни возьми…

Корнилов улыбнулся:

– Да что вы волнуетесь, Григорий Иванович! Я и не сомневаюсь в возможностях экипажа, знаю, как вы их обучали войне именно на пароходах. И если приняли решение, действуйте!

Бутаков обрадованно вытянулся и гаркнул в переговорную трубу:

– В машине! Самый полный вперёд!

Началась погоня. Наблюдая за тем, как быстро сокращалось расстояние, Бутаков вспомнил, как придирался к каждой мелочи при приёмке судна, как выспрашивал тонкости «характера» двигателя. Эта дотошность, которая, кстати, вызывала уважение у англичан, оказалась сейчас очень уместной, очень нужной – от неё могла зависеть жизнь любого члена экипажа. Уже подойдя достаточно близко, капитан-лейтенант заметил две важные особенности. Во-первых, пароход шёл как-то неуверенно, рыскал по курсу, а во-вторых – у него не было орудий на корме! А это давало огромное преимущество: можно было, идя в кильватере у противника, вести огонь, не очень опасаясь ответов. По команде Бутакова на фок-мачту взлетел Андреевский флаг, и тотчас же, будто по взаимной договоренности, на мачте у преследуемого корабля взвился турецкий флаг.

Бутаков уже издали определил, что перед ним – один из лучших кораблей турецко-египетского флота «Перваз-Бахри», что по утверждению Виктора Ивановича Барятинского означало скромное: «Владыка морей»… После подъёма флага раздался первый орудийный выстрел: «Владимир» выпустил ядро вперёди по курсу «владыки», предупреждая о том, что надо остановиться. Турки игнорировали этот сигнал. Тогда Бутаков приказал открыть огонь не прицельный, а скорее устрашающий, в расчёте на то, что турки сдадутся без боя. Ядра перелетали через турецкий корабль и падали в море, вздымая высокие столбы воды. Ответом были беспорядочная стрельба и попытка уйти от преследования под прикрытием турецкого берега. «Перваз-Бахри» сделал крутой поворот, но Бутаков не даёт ему оторваться, ведя непрерывный обстрел.

С первых же залпов «Владимира» вице-адмирал Корнилов наблюдал за результатами применения бомбических орудий, на внедрении которых на российском флоте настаивал ещё при жизни адмирал Лазарев. Потом в эту малорезультативную борьбу включился примерно с таким же успехом Корнилов. В конце концов, ему удалось установить эти орудия на «Владимире».

Увы, тогда ещё нужно было доказывать преимущество разрывных снарядов перед ядрами. И одним из главных противников новшества, которое уже и новшеством не было в других странах, был Главнокомандующий. Меншиков. Если перечислить всё, против чего он выступал на этом посту, то сам собой напрашивался вопрос: что это? Феноменальная глупость? Да нет же! Опытный когда-то командир, боевой офицер… Но он не принял навалившуюся на него смену эпох, он не желал ничего менять. Вокруг России армии других стран перевооружались с огромной скоростью, а Меншиков продолжал вышучивать подводные гальванические мины, изобретённые, кстати, в России; нарезное оружие, повышавшее меткость и дальнобойность в несколько раз; металлические лафеты, которые были надёжнее и долговечнее деревянных; да те же самые пароходы, наконец!

И вот сейчас, наблюдая за действиями своих учеников, он радовался тому, как Бутаков и другие офицеры ловко управляются с кораблём уже другой эпохи, как новое поколение орудий стреляет совершенно новыми снарядами, сеющими смерть и разрушение на «Первазе-Бахри». И горько было сознавать, что всё это – всего лишь единичные примеры. Если бы таких примеров были сотни, то русская армия была бы воистину непобедимой никем и никогда…

Бомбы производили сильные разрушения на палубе «Перваз-Бахри». Горели паруса, так и не применённые ни той, ни другой стороной: постепенно приходило понятие того, что при каких-то редких условиях они и могли бы пригодиться, но в подавляющем большинстве случаев они были только помехой, становясь причиной пожаров и дополнительных жертв. Бомбы, разрываясь, сносили реи и надстройки, видны были раненые матросы и офицеры. Князю Барятинскому, орудия которого стояли на баке и играли в бою решающую роль, удавалось буквально всё: такой чёткой согласованности действий между артиллеристами и командиром корабля русский флот ещё не знал. По сигналам Барятинского «Владимир» обходил «Перваз-Бахри» то с одного борта, то с другого, то замедлял ход, и корабль оказывался за кормой противника. В один из таких моментов был снесён мостик, располагавшийся между колёсными кожухами. На этом мостике с самого начала боя стоял командир корабля Сейит-паша, по всей видимости – человек отчаянной храбрости. Увидев это, Корнилов сказал Бутакову:

– Пора кончать. Бой идёт уже три часа. Дайте сигнал абордажной команде приготовиться. Орудия заряжайте картечью и идите на сближение. Подходя, дадите залп по палубе и команда может штурмовать.

Железнов, неотлучно находившийся при начальнике, щёлкнул каблуками:

– Разрешите выполнять?

Корнилов в недоумении посмотрел на него, потом спохватился:

– Ну, да, да… Вы же в абордажной… Ну, с Богом, Гриша!

Железнов увидел, что до «Перваз-Бахри» осталось совсем немного, и стремглав помчался в каюту. Одним движением он достал шашку, выхватил клинок из ножен и бросился на палубу. Когда он выскочил наружу с шашкой наголо, в облака дыма, совсем рядом раздался сигнал готовности к броску. Бортовой залп «Владимира» картечью по палубе турецкого корабля буквально смёл всех, кто на ней находился. В ответ послышались всего два орудийных выстрела.

…И Железнов ясно услышал, как прямо в ухо ему кто-то сказал:

– Сейчас.

…Он вспомнил этот голос: он слышал его под Александрополем, потом – во сне. Вдруг осенило: да ведь это же голос того лавочника из Сухум-кале. Как вспышка молнии в голове – стало сразу светло и всё понятно: ведь лавочник – это тот башибузук, которого он убил на скаку!

Где он?!

Железнов успел увидеть, как от борта «Перваз-Бахри», от одного из орудий отделилась маленькая точка и стала приближаться к нему, а он понимал, что это летит к нему смерть, но ничего не мог сделать, даже пальцем шевельнуть… Точка всё увеличивалась, и Григорий Иванович Железнов, лейтенант флота двадцати трёх лет от роду увидел, что это и не точка вовсе, а голова того турка. Она вращалась и летела прямо в него.

И снова раздался голос:

– Всё.

На баке князь Барятинский, увидев, какое опустошение принёс турецкому кораблю последний, картечный залп его орудий, устало отёр лоб от копоти и сочащейся из небольшой царапины крови. Матросы и офицеры абордажной команды быстро, как на учениях, занимали места на банках десантных ботов, потому что «Владимир» замер на расстоянии ружейного выстрела и до «Владыки морей» ещё нужно было добираться на вёслах. А где Корнилов? Виктор Иванович оглянулся. Корнилов наблюдал за посадкой и не видел, как буквально у него за спиной медленно переваливался через фальшборт и падал в воду лейтенант Григорий Железнов…

Барятинский бросился на помощь, схватил за руку и – как пришлось – за волосы, удержал! Но вытащить рослого лейтенанта не сумел, звал на помощь. Первым услышал Корнилов, подбежал, помог втащить Железнова на палубу. Когда его положили на спину, оба они увидели маленькое отверстие от картечи на шее. Из раны струилась кровь. Железнов был ещё жив, он всё пытался приподнять руку с клинком, костяная рукоять которого была накрепко зажата в кулаке, и на губах пенилась кровь, он что-то говорил, но поздно, ах, как поздно! С губ слетало только:

– Ш-ш-ш…ш-ша…ш-ш…

Рядом пеленали в парусину матроса-сигналиста, тоже не выпускавшего из руки своё единственное оружие – сигнальный рожок.

Железнова снесли в каюту. Прибежал мичман Титов. Он успел только принять последний вздох друга и услышать, как звякнула шашка, выпавшая из разжавшейся его руки… Владимир было схватил шашку, рукоять которой ещё хранила живое тепло, но потом заметался по каюте, заметил ножны, и буквально вбросил в них клинок. Первым побуждением Титова было – вышвырнуть шашку за борт, но на палубе раздался необычный шум: матросы смеялись и что-то выкрикивали. Кинув шашку в угол, мичман побежал наверх. Стрельба прекратилась. Только что мощный залп бомбами и картечью разодрал палубу «Перваз-Бахри», нанёс несколько пробоин чуть выше ватерлинии и заставил одного из турецких офицеров спустить флаг. Но чужое поражение у русских никогда не вызывало смеха! Лежачих – не бьют! Это закон, который идёт через века. Что же случилось? Оказывается, чтобы не осталось никаких сомнений в том, что они сдаются, турок стал размахивать этим флагом, что и вызвало шутки матросов «Владимира». Но офицер бросил флаг на палубу и старательно потоптался на нём ногами!.. Вот это уже было чересчур. Наступила какая-то… брезгливая тишина.

Всё последующее было обыкновенной работой после тяжелого боя. На шлюпке к «Первазу-Бахри» направилась под присмотром пушек группа матросов под командой лейтенанта Ильинского. И первое, что они сделали на корабле, – подняли на мачте Андреевский флаг, а внизу турецкий, поменьше. Вся эта процедура никак не отразилась на лицах пленных. Они сидели на палубе, скрестив ноги, и курили свои трубки. О чём они думали? Титова удивило, как равнодушно моряки отнеслись к своей судьбе, полностью вверяя себя воле Аллаха. Владимир знал, что воин, который погиб в бою против неверных, считается вознесённым Аллахом на небо. Но трупы этих вознесённых повсюду валялись вместе с частями тел на окровавленной палубе, и никто и не думал их убирать.

Ильинский встал перед десятками сидящих матросов и офицеров. Громко спросил:

– По-русски кто может говорить?

Один из сидящих лениво шевельнулся:

– Я могу.

Лейтенант шагнул вперёд:

– Встать! С вами разговаривает русский офицер.

Соседи что-то горячо стали говорить знатоку русского языка, и он встал.

Ильинский спросил его о том, есть ли у турок и египтян обряд захоронения погибших и что делать с останками. Толмач повернулся к своим и что-то сказал им. Несколько человек встали, разбрелись по палубе. Они брали убитых, волокли их к борту, переваливали и кидали в море. После первого всплеска Ильинский сказал турку:

– Мёртвых надо уважать!

Тот отмахнулся:

– Им уже хорошо, они уже там… А это – просто мясо.

И вскоре вся палуба была очищена, только кровавые пятна говорили о том, что ещё полчаса назад здесь было настоящее побоище. Между кораблями сновали два бота, перевозившие пленных и раненых на «Владимир». Бутаков встречал их, офицеров разместили в одной каюте, специально освобождённой для этой цели, а матросов усадили на баке. Когда только подошёл первый бот, первым по трапу медленно поднимался матрос в красной феске и голубой куртке-жилете поверх белой рубахи. У него были совершенно обезумевшие от страха глаза, он дёргал головой, озирался, явно ожидая своего последнего часа – удара саблей по шее. Только убедившись, что его жизни ничто больше не угрожает, он успокоился и занял указанное ему место.

Раненых русских было мало, египтян и турок – много. Доктор в окровавленном фартуке мыл руки над латунным тазом, чтобы при очередной ампутации ладони не скользили. Воздух был насыщен спиртным духом: стакан спирта или водки давали раненым перед операцией. Выждав 10–15 минут, доктор брал обмытую уже пилу, делал знак санитарам, и те широкими полотнами, тоже с кровавыми пятнами, принайтовывали тело к столу. Врач делал первый пропил, и над всем шумом вдруг возносился ужасный вой, который был бы ещё громче, но в полную силу вырваться ему мешала палка, вставленная между зубами. Через некоторое время слышался стук упавшей в ведро конечности. Начиналась суетня – зашивали рану. Врач наставительно говорил санитарам:

– В этом деле самое главное – решительность и скорость. Чуть только помедлишь – раненый от одной боли может умереть, сердце зайдётся, – и всё! Поэтому жалеть их категорически нельзя. Вот так-то, братцы. Давайте следующего!

Молодой его помощник огляделся по сторонам растерянно:

– А больше никого нет…

– Как это – нет? А кто вон там, снаружи?

Санитар захлопал белесыми ресницами:

– Так ведь там только турки! Нашим четверым тяжёлым все операции уже сделаны, лёгкие раненые – уже перебинтованы…

Врач не успел набрать в грудь воздуха, чтобы ответить, как под натянутый парус заглянул вице-адмирал Корнилов. Жестом показав, чтобы все продолжали свои занятия, он подошёл к санитару:

– Значит, говоришь, турки – не люди?

– Да я…

– Сказал, сказал… Только если по правде, то это нас с тобой считать людьми нельзя, если мы пленным не поможем.

Глаза санитара вдруг наполнились слезами:

– Да какие они люди, если самого моего друга лучшего… Сигнальщиком был…

Корнилов отвернулся, справляясь с волнением, потом обнял матроса за плечи:

– А у меня, знаешь, тоже друга молодого убили, лейтенанта Железнова. Четыре часа шёл бой. Сколько залпов сделал по нам этот «Перваз-Бахри», – даже спрашивать не буду, сам знаешь. А погибли-то из наших всего два человека! Да, горе у нас с тобой, так уж получилось: судьба такая. Но зато посмотри, какая победа у нас! Сколько наших матросов и офицеров мы спасли тем, что научились воевать с опытными мореходами. Они – сильные противники, когда с оружием лезут на нас. Но когда они сдались, мы должны быть людьми. Давай, работай, помогай уже не врагам, просто людям.

– Есть выручать людей! Только… Ваше высокобра… соко…

– Говори.

– Как быть с водкой?

– Какой водкой?

– Так мы же раненым водкой голову задуряем…

– И что же?

– А им их бог водку не дозволяет употреблять!

Корнилов помедлил, пряча улыбку:

– За этот грех я перед их Аллахом отвечу. Иди.

…Дни шли в самой обыкновенной работе. Несколько моментов разрывали эту череду будней: обеды в кают-компании с пленными турецкими офицерами, рассказ о командире корабля Сейит-паше, который покончил с собой, чтобы не попадать в плен. Бутакова удивил этот рассказ, потому что, зная немного турок, не считал их способными на такие поступки. После более подробных расспросов выяснилось, что командиром у них был черкес, человек сумасшедшей отваги. Никто не знал его черкесский титул и имя. Знали, что он – родственник знаменитого в своё время Саида-паши, немало попортившего русским крови.

Григорий Иванович рос с детства в центре России – в столицах, в имении в костромских лесах. Может быть, именно поэтому вот такие застолья с бывшими противниками настраивали его на примирительный лад. Русский человек с юга исторически уже смотрит на турка, как на потенциального врага. Ему не приходят в голову мысли о войнах вообще – об их необходимости. Для человека с окраины России войны «вообще» просто не существует, война конкретна: это наша земля, а вон там – люди, которые хотят эту землю отнять И неважно – кто они, эти люди: поляки, немцы, турки, шведы…

Вроде бы всё так просто: сотни лет идёт почти непрерывная война с Турцией за берега моря, за территории, за Крым… Побеждали русские, побеждали турки. Неужели нельзя как-то договориться? Но нет! Интересы государства! А разве в интересах государства тысячи тысяч убитых, разорённые земли?..

Бутаков, как и многие, возможно, окончательно бы пришёл к мыслям о примирении с турками на все времена, если б не знал достоверно о мучениях болгар, сербов, греков, армян. И вот именно эти сведения вырастали, складываясь в стену непробиваемых противоречий…

Впрочем, к подобным размышлениям располагают не одни лишь поражения, как может показаться.

Когда по пути в Севастополь Корнилов с Бутаковым встретили эскадру Новосильского, им был устроен настоящий триумф: вдоль выстроившейся эскадры прошёл «Владимир», за которым на буксире тянулся превышавший его размерами «Перваз-Бахри». И с каждого корабля гремело «ура», все радовались успеху Корнилова и Бутакова. Впрочем, вице-адмирал намеренно отодвигался в тень, предоставляя все лавры своему другу и ученику. Григорий Иванович в какой-то момент почувствовал необыкновенный подъём сил, готовность идти куда угодно и сражаться, и побеждать.

Заметив это, Корнилов тактично остудил Бутакова:

– Григорий Иванович, вашей заслуги никто не отнимает. Но помните и другое: от вас ожидают именно побед!

– Почему?

– А как же? Вы из знаменитого костромского рода Бутаковых, которые дали российскому флоту несколько славных адмиралов. Так что теперь вы просто обязаны быть на уровне ваших предшественников. Ошибку не простят. Поэтому бойтесь недооценить противника. Я умышленно подчёркиваю: противника, потому что на волне успеха и у меня возникали мысли о прекращении военной карьеры. Но мы не можем оставлять дело, которое мы делаем хорошо, особенно если дело это – защита Отечества! И пока есть у России враги, пусть это будет сто, двести лет спустя, мы будем вставать из могил, когда она нас позовёт…

Корнилов вдруг прищёлкнул пальцами:

– Кстати, а вы знаете, Григорий Иванович, что ваше имя уже навеки внесено в анналы!

– Что вы, Владимир Алексеевич! Зачем вы так шутите?

– А я и не шучу вовсе! Ведь вы, именно вы, впервые в мире открыли на флоте новую эпоху. Созданный великим императором российский парусный флот прошёл славные почти полтора столетия, одержав немало побед, совершив множество открытий. Но время парусов закончилось. Вы – первый в мире командир первого русского парового корабля, принявшего участие в первом сражении с пароходом противника! Более того – одержали в этом бою убедительнейшую победу! Это событие будет обязательно запечатлено историей. Так-то, батенька! Недолго вам осталось в капитан-лейтенантах ходить. Может, ещё и родственников своих знаменитых догоните!

…Хоронили Железнова и матроса-сигнальщика на Херсонесском кладбище. Лейтенанта в Севастополе знали очень многие и любили, поэтому собрались не только офицеры, но и много людей разного рода и звания. Хоронили с полным соблюдением ритуала. После того, как все разошлись, остались Корнилов, Бутаков, Титов и отец лейтенанта, отставной тайный советник Железнов. После паузы мичман протянул ему свёрток:

– Здесь его личные вещи.

– Спасибо, Володечка…

Проводив отца, долго шли молча. Потом Корнилов спросил Титова:

– А где же его шашка? Я о ней что-то слышал… Будто она…

– Вот именно поэтому я не хочу её оставлять у себя даже как память. Выбросить тоже не могу – вдруг она ещё кому-то несчастье принесёт. Один раз я уже не сумел отговорить Гришу. В другой раз останется только казнить себя в муках совести…

Обеспокоенный Бутаков горячо вмешался в разговор:

– Владимир Алексеевич! Не стоит она вашего внимания. Конечно, я тоже не подвержен всяким суевериям, но, как говорится, бережёного бог бережёт.

– А! Пустое! Так что, мичман, если вы не хотите взять эту шашку, то отдайте её мне.

Титов отшатнулся:

– Нет! Умоляю, не настаивайте!

– Но отчего же?

– Вас все любят. И если с вами тоже что-нибудь случится…

– Да я же говорю вам: реникса это всё, реникса!

Титова это слово как будто ударило, он не верил, что два совершенно разных человека в разных обстоятельствах вдруг могут употребить одно и то же неизвестное ему слово: он сник, пробормотал:

– Это судьба… Хорошо, я нынче же передам вам эту шашку. Деньги только прошу – вперёд.

– Что-о? – Корнилов в изумлении сделал шаг. Потом ледяным тоном спросил: – И сколько я вам должен… э-э… не хочу вас по офицерскому званию называть.

Побагровевший Титов, не поднимая головы, сдерживаясь изо всех сил, сказал негромко:

– Напрасно вы так… Вы же должны знать, что требует традиция: оружие не дарят. Нужна хоть пустяковая, но плата. С вас один рубль. А насчёт рениксы… Железнов несколько дней назад видел сон о том, как эта самая шашка отрубила ему голову. Причём он показал мне даже место, куда пришёлся удар. Я думаю, вам интересно будет узнать, что это то самое место, где ему пробила шею картечина… Я умоляю вас: пусть будет у вас эта шашка, но только никогда не пользуйтесь ею в бою, просто берите другое оружие… И да хранит вас Бог! Разрешите удалиться?

Корнилов смотрел на удаляющуюся фигуру мичмана и чувствовал себя мерзко. Ни за что ни про что обидел человека, искренне заботившегося о нём. Вот и Бутаков усердно делает вид, что ничего особенного не произошло, что это просто голые окрестности привлекли его внимание… И ни о чём не спрашивает, ничего не пытается разъяснить… Ох, неправ ты, Владимир Алексеевич!

…На другой день сделали попытку перевести «Перваз-Бахри» в док для ремонта от стенки пирса, где он стоял, свободный для посещения всеми любопытствующими, рядом с другим призовым турецким кораблём, захваченным Нахимовым в крейсерском плавании у Анатолийского берега и доставленным в Севастополь лейтенантом бароном Крюднером.

«Мидари-Фиджарет» был, конечно, не так почётен, как «Владыка морей», но судьбе так угодно было распорядиться, что именно он благополучно вошёл в док и был отремонтирован, а вот злосчастный «владыка», едва отойдя от стенки, тут же и затонул, причём настолько быстро, что русская команда лейтенанта Попандопуло едва успела покинуть борт. Поговаривали, что в тот же день в шумной компании Попандопуло в шутку заявил, что предъявит счёт князю Барятинскому, своей меткой стрельбой поставившему на край гибели и самого Попандопуло, и всю немногочисленную команду. Позже пароход, конечно, подняли и привели в порядок, и какое-то время он послужил ещё, после чего вместе с другими судами был затоплен при входе в Севастопольскую бухту.

Несколько дней в Севастополе происходили незаметные стороннему глазу события, которые всё больше и больше раскручивали колёса машины войны. Она набирала обороты. «Мидари-Фиджарет», пошедший было в Новороссийск, попал в жестокий шторм и вернулся, потрёпанный, в Севастополь. Командующий немедленно направил его на помощь Нахимову. Зачем он это сделал, никто не понимал. Опытный командир, Нахимов прекрасно видел, что корабль в неплохом состоянии. Если бы он ему был нужен, Нахимов не отправил его в Севастополь. И вот сейчас он получит в поддержку корабль с собранной наспех командой, не сработавшейся, как большинство экипажей у Нахимова, не обученной… Пользы мало, обуза – немалая…

Вернулась эскадра Новосильского, так и не встретившая противника. Но не успели офицеры и матросы просто выспаться, не говоря об отдыхе, вернулся бриг «Эней». Бриг заметил турецкую эскадру где-то в самой середине Чёрного моря, поэтому Меншиков немедленно послал эскадру Новосильского в погоню. От Севастополя идут невидимые нити к десяткам кораблей. Казалось бы, ещё немного усилий, и флот сможет выйти на генеральную баталию, на которую Меншиков делал ставку. Но противнику такое сражение, видимо, было невыгодно. Он предпочитал разбивать флот на отряды, выполнявшие разные задачи, а противника просто изматывать бесплодными поисками и погонями.

В этих бесконечных передвижениях настал, наконец, момент, когда Нахимов обнаружил в закрытой и хорошо защищённой несколькими фортами Синопской бухте большую часть турецкого флота в составе полутора десятков кораблей – фрегатов и пароходов. Зачем они собрались здесь, в стороне от важных морских путей? Павел Степанович сразу предположил, что такое сосредоточение – часть какого-то большого плана, крупной операции. Он предположил, что по крайней мере, большая часть этого флота была предназначена для быстрой и не очень заметной переброски турецких войск в Закавказье, чтобы они могли ударить с фланга по русским войскам. Адмирал не стал вдаваться в задачи этой операции. Ему было достаточно того, что прямо перед ним находились конкретные цели – живые турецкие корабли. Если их уничтожить, любая, какая бы она ни была, операция была бы сорвана. Нахимов сразу увидел слабые места обороны турецкого флота. Турки были абсолютно уверены в том, что под мощный обстрел из фортов, поддержанный корабельной артиллерией, русские и не подумают сунуться. Именно поэтому Нахимову хотелось использовать неожиданность – атаковать с ходу, воспользоваться паникой, растерянностью. Он знал, что и такими силами можно одержать победу. Но… приказом оговоренное согласование каждого своего действия вело к неизбежной потере неожиданности, к потере времени. Интуиция ему подсказывала, что если момент упущен, то нужно использовать дополнительные силы, накапливать их для решительного удара.

Очень часто в подобных ситуациях Нахимов чувствовал настроение противника какими-то одному ему ведомыми путями. Это было у него с детства. Он угадывал плохое настроение у взрослых и даже примерно мог сказать, с чем оно было связано. У своих сослуживцев он в мгновение ока улавливал денежные затруднения и тут же выгребал из карманов всё, что у него имелось. Хотя, по правде сказать, имелось у него не так-то уж много. Достигнув адмиральского чина, он не достиг благополучной жизни – то ли в силу своей замкнутости и аскезы, то ли от природной неприхотливости к любым удобствам. Ел он только флотскую штатную еду, практически никогда не пил, новых мундиров не шил, излишеств в быту не позволял. Не тратя деньги ни на что, почти никогда их не имел: все средства шли на подаяния и пожертвования.

Об этом в Севастополе знали многие: когда наступал момент после карантина и офицеры получали право сойти на берег, у трапа всегда выстраивалась вереница нищих, убогих, инвалидов, стариков – матросов. Последние не знали конкуренции. Про каждого Нахимов что-то знал, помнил имена и фамилии, где служили, есть ли семьи…

И каждый всегда получал вспомоществование. Ему как-то попытались сказать, что, наверно, некоторые из этих матросов просто используют его как источник существования. Нахимов не стал обрывать доброго советчика, не стал горячиться. Он спокойно начал объяснять то, что было очевидно ему самому:

– Мы все перед этими людьми в долгу. Не они – так многих из нас не было бы в живых. А по большому счёту – они спасли не только нас, они спасли Россию.

Заметив, что сказанное им не действует на слушателя, он остановился и добавил:

– И потом, – зачем я вам это объясняю? У каждого человека могут быть свои слабости, не так ли? Мне просто хочется так поступать. Я имею на это право?

Растерянное лицо собеседника уплыло куда-то назад, становясь всё мельче и мельче…

На размышления времени не было. Пока Новосильский отправит посыльное судно с пакетом Меншикову, пока придёт ответ или подкрепление… Где-то в такой преамбуле крылась возможность для принятия и самостоятельного решения. Поводом может стать попытка флота уйти из бухты, прямая атака турок или прибытие в Синоп ещё одной группы турецких или русских кораблей. В любом из таких случаев Нахимов готов был тоже броситься на противника. Во всяком случае, в докладе на имя Главнокомандующего после описания обстановки Нахимов счёл возможным заявить, что он, с имеющейся под его началом эскадрой, готов полностью уничтожить неприятельские корабли.

Именно так, просто и незамысловато. Написав такое предложение, Нахимов удовлетворённо хмыкнул:

– Здесь народное слово по-другому прозвучит: если знаешь, где с лошади упадёшь, заранее подстели соломку…

А через день прибыл на подкрепление отряд Новосильского. Нахимов немедленно вызвал всех командиров к себе, оглядел собравшихся. Почти со всеми из присутствовавших он был хорошо знаком уже многие годы: с одними был в сражениях, с другими – в кругосветном плавании, третьи просто считали его своим учителем и брали с него пример. Нахимов был абсолютно уверен в этих людях, знал, что ни один из них не промедлит и секунды, чтобы прийти на помощь другу. И он сказал:

– Товарищи!..

…Здесь необходимо небольшое отступление. За последние годы усилиями многих людей было фактически уничтожено одно из самых прекрасных русских слов – «товарищ». Под влиянием слепой ненависти ко всему, что происходило в России после падения Дома Романовых, стало придумываться коммунистическое и… разбойничье происхождение этого слова! Теперь, к сожалению, приходится напоминать, что слово это – древнее, такое же, как алые стяги на Куликовом поле, что это слово всегда обозначало соратника по трудному и опасному делу. Да, разбойники тоже называли так друг друга, но главное, что воины употребляли и любили это слово! И Суворов, зная это, неоднократно обращался к солдатам именно с таким обращением. Это же много раз делал и Нахимов во время обороны Севастополя. И перед сражением в Синопе он обратился к своим единомышленникам так же!

В бухту входили двумя боевыми колоннами. Первый выстрел прозвучал с турецкого флагмана «Авни-Аллах». И конечно же, по русскому флагманскому кораблю – 84-пушечному кораблю «Императрица Мария», на котором находился Нахимов. Всего несколько месяцев назад этот корабль сошел со стапелей в Николаеве. Это было практически последнее детище эпохи парусного флота. После этой войны военные парусные корабли больше не строили, начиналась новая эра в мореплавании. Первый в мире морской бой двух пароходов уже произошёл. А теперь это была, пожалуй, последняя битва, в которой почти ещё не было пароходов, главными действующими силами были великолепные парусники – точно такие, какие мы всё ещё видим в своих снах о дальних, неведомых странах. И вот эти красавцы должны были драться и погибать…

Артиллеристы «Авни-Аллаха» сразу и не поняли, что русские не собираются располагаться на достаточном удалении и вести артиллерийскую дуэль. Русские раскрылись веером так, что у каждого корабля оказалось по две цели: залп орудиями одного борта – по одной цели, другого – по второй. И уж совсем не предполагали, что русский флагман не остановится за строем своих кораблей, что считалось нормальным – так удобнее было координировать действия. Не-ет! Эти сумасшедшие пошли в лоб на турецкого флагмана! Став не якорь на расстоянии 250 саженей, что по понятиям артиллеристов означало почти стрельбу в упор, «Императрица Мария» по приказу своего командира, капитана второго ранга Барановского, открыла ураганный огонь по турецкому флагману. Такой плотности огня, такой скорости перезаряжания орудий турки ещё не видели, в рядах команды появился страх: не люди воюют против них, – машины. Именно поэтому и ответная стрельба была далека от прицельности, а уж по количеству выпущенных бомб и сравнивать было нечего. Именно в этом бою Нахимов впервые решил широко применить бомбические орудия русского изготовления, хорошо показавшие себя при захвате «Перваз-Бахри». Не прошло и получаса, как «Авни-Аллах» запылал. Видно было, как лихорадочно отклёпывали якорный канат, как пытались сбить пламя, как стали отходить на мелководье, чтобы попытаться спастись… Барановский доложил Нахимову о результате, предложил не добивать корабль, а перенести огонь на другие цели. Пётр Степанович, наблюдавший за тем, как ведут свои локальные сражения другие корабли, согласился:

– Действуйте. Чем более мы внесём растерянности в их ряды, тем лучше, никто не должен почувствовать себя в стороне. Я думаю, нам надо заняться вон той батареей. Что-то она начала сильно беспокоить нашу вторую колонну. Заведите верп, разверните корабль. И ещё раз напоминаю: главное – скорострельность и точность. Тогда перевес всегда будет на нашей стороне.

Береговая батарея, о которой говорил Нахимов, как, впрочем, и все остальные, располагалась над бухтой очень выгодно на круто спускавшихся к морю склонах гор. Укрепления строил очень умный фортификатор, и поэтому береговые батареи были большой силой, одолеть которую считалось невозможным. И всё же… Произведя все необходимые расчёты, Барановский был уверен, что батарея будет если не уничтожена полностью, то уж во всяком случае подавлена.

Пока шла подготовка огня по береговой батарее, другой борт вел непрерывный и такой же скорострельный огонь по второму фрегату. И точно так же, как его флагман, он, загоревшись, был вынужден выброситься на берег. И сразу же после этого – новые залпы, на этот раз – по батарее. Точный расчёт и правильное исполнение манёвра дали блестящий результат: уже после второго залпа батарея замолчала и больше не подавала голоса до конца сражения.

А неподалеку бился красавец «Ростислав» – 84-пушечный корабль. Единая морская школа, сходство взглядов на военную тактику, опыт «птенцов гнезда Лазарева» привели к тому, что командир «Ростислава» капитан первого ранга Кузнецов принял одинаковое с Нахимовым и Барановским решение: атаковать сразу два корабля, а заодно – и береговую батарею!

Блестящая победа уже совсем была близка – уже оба атакованных корабля горят, уже и корвет «Фейзи-Меабуд», и фрегат «Низамие» выбросились на берег, как над гремящим «Ростиславом» вознёсся пронзительный, высокий голос:

– Бе-ре-ги-и-и-сь!

Замерли все на мгновение. В запале боя не сразу поняли, что случилось. А случилось вот что: на верхней палубе разорвалась турецкая граната; загорелся обвес, с помощью которого шла подача снарядов с нижней батареи; матросы потушили очаг огня; горящий кусок парусины, которой тушили, упал… в люк! порохового!! погреба!!!

Кричал мичман Колокольцев. А ещё он крикнул двум матросам:

– За мной! Делай, как я!

Всё происходило в течение нескольких секунд. Впрочем, и одной миллионной доли секунды хватило бы, чтоб вспыхнул порох и раздался чудовищный взрыв. Такой взрыв разнёс бы на клочки не только огромный «Ростислав». Огненный вал непременно поджёг бы другие стоявшие рядом русские корабли. И так удачно начавшееся сражение могло бы кончиться полным поражением русского флота…

Впрочем, обо всём этом мичман Колокольцев и матросы не думали. Некогда было им. Надо было сделать в пороховом погребе приборочку. А то всякий горящий мусор валяется…

…Спрыгнув, они закрыли за собой люк, чтобы ещё что-нибудь не упало. Спокойно накрыли порох брезентом. Погасили пожар. Так же спокойно поднялись на палубу. Их спросили, не подумав:

– Как там?

Колокольцев пожал плечами:

– Если мы с вами ещё на этом свете, значит, там всё хорошо.

…Нахимов, не сдерживая своего восхищения, обернулся к Барановскому:

– Нет, вы посмотрите, что эти черти делают! И «Ростислав», и «Париж»… На «Великом князе Константине» комендоры – высшего класса: пяти минут не прошло, как стали на якорь, а уже береговую батарею разбили, взялись за фрегат. А «Парижу», Перелешину и Истомину, поднимите сигнал «Благодарю».

– Не могу, Павел Степанович, фалы осколками перебило.

– Тогда… Всё равно надо сейчас же благодарность передать, после боя она не так дорога будет. Пошлите шлюпку.

Сражение было выиграно. Это уже понимали и победители, и побеждённые. Где-то добивались очаги сопротивления, где-то догорали корабли, по поверхности бухты начали сновать шлюпки с заданиями и поручениями, склоны прилегающих к морю гор и плоские крыши городка, и узкие улицы – всё было затянуто дымом. Посланный Нахимовым парламентёр с ультиматумом, так и не нашел, кому можно его вручить: всё местное начальство разбежалось по окрестным деревням ещё при первых залпах. Не было и простых жителей. Только по первым подсчётам турки потеряли убитыми и утонувшими около трёх тысяч человек. В плен попали командующий эскадрой вице-адмирал Осман-паша и два командира фрегатов.

Впрочем, всё это было позже, уже после прихода помощи во главе с вице-адмиралом Корниловым. Перед самым прибытием в Синоп небольшая эскадра попала в полосу густого тумана. Пароходы «Одесса», «Херсонес» и «Крым» сбавили ход, но вскоре туман рассеялся, и открылась панорама Синопской бухты, которая вся была затянута белым дымом, в нём сверкали проблески орудийных выстрелов. Корнилов сразу же понял, что Нахимов начал сражение своими силами и дело уже шло к концу. Местами дым рассеивался огнём – это горели израненные корабли. Из бухты удалось вырваться только одному – крупному пароходофрегату «Таиф».

Войдя в бухту, «Одесса» и следовавшие за нею корабли прошли вдоль строя русских кораблей. Отовсюду раздавались крики «Ура!», несмотря на то, что кое-где ещё продолжалась перестрелка с береговыми батареями и уцелевшими турецкими кораблями. Пароход подошёл к «Императрице Марии», и Корнилов с группой офицеров на катере переправились на флагманский корабль Нахимова. Павел Степанович встречал гостей с распростёртыми объятиями и с хитрой улыбкой:

– Опоздали, опоздали! Всё уже кончено-с!

Вид у Нахимова был достаточно устрашающим: сдвинутая на затылок фуражка, лицо, новенькие эполеты, мундир – все залито кровью, которую до сих пор адмирал не замечал. Корнилов бросился к другу, обнял его крепко:

– Цел, Павел Степанович?

– Да цел, цел, батенька, ничего-с со мною не сделается! Мы тут все – в таком виде-с, только из боя вышли-с…

…А вокруг стояли матросы и офицеры – с чёрными от копоти лицами и мундирами, с окровавленными повязками – и в глазах у них сияло такое счастье победы, которое никому и никогда не описать, если ты сам не участвовал в этой победе! Как потом оказалось – последней победе славного парусного российского флота Петра Великого.

Корнилов спросил:

– Потери какие?

На высоких людей трудно смотреть свысока, но Нахимов, и вообще-то из-за своей сутулости имевший привычку закидывать голову назад, умудрился поднять подбородок ещё выше:

– Моя гордость, Владимир Алексеевич, что маленькие потери, маленькие! Из кораблей – ни одного-с! Из людей самые большие потери – это вот здесь, на флагмане. Около семидесяти человек. На других кораблях – значительно меньше. А у нас… Что объяснять? Если ты флагман, то будь им, иди первым, принимай на себя весь огонь. Вон, небось, видишь, в бортах сколько дырок понавертели-с… У меня пальто и то всё в дырах от ядер! Хорошо хоть, не имею привычки застёгивать.

– А какая разница?

– Как какая? Если полу с дыркой на грудь положить, – значит ядро прямо в меня летело. А я вовремя-то полу и откинул-с! Оно и мимо!

Оба расхохотались. Нахимов, кого-то из прибывших заметив, извинился и отошёл. Приблизился к лейтенанту Барятинскому. Тот вытянулся было, но Нахимов остановил его:

– Оставьте, князь. Я к вам с весьма неприятной вестью. Вы помните Плонского?

– Помилуйте, как не помнить! Он же служил у меня на яхте, мы приятельствовали… Что с ним? Он погиб?

– Нет… Он у нас штурманским офицером был, весьма отличился и при крейсировании, и в бою. Но уже когда мы пробились в бухту, ему оторвало ногу…

– Он здесь?

– Да, он в кубрике, где раненые лежат. Навестите его, князь.

– Разумеется. Разрешите?

– Идите, идите, голубчик.

…Барятинский спускался вниз. Повсюду шла не очень заметная, но спорая работа: драили орудия, расчищали палубы, зашивали пробоины. Чем ниже, тем сильнее становился тяжёлый запах засохшей крови, спирта и спёртого воздуха, который проветрить было невозможно из-за горячки, в которой лежали многие раненые. Барятинский с трудом пробирался между лежащими, заглядывая в лица. Плонского обнаружил в самом углу кубрика. Он почти сидел, прислонившись к стене, дышал тяжело, по лицу буквально ручьями бежал пот. Заметив князя, заулыбался протянул руку:

– Виктор! Ты как здесь?

– Да я – ладно! Ты-то как?

– Да что я… Вот только недавно ампутацию закончили. Правая нога, выше колена…

– Недавно? И ты сидишь, и ты не пьян!

– А передо мной водка кончилась. Я сказал – давайте так. Да и то сказать: ядро уже всю работу сделало. Там доктору только осколки отпилить да зашить осталось… Плохо только, что два часа в жилой палубе пролежал, крови потерял много, боюсь, – не выживу. Ослабел донельзя. Ты, если что, семью мою не оставь, позаботься…

Управлял Плонский голосом плохо, он говорил то громко, то едва слышно, то краснел, то бледнел. Видимо, одолела его нервическая горячка. Именно поэтому он вдруг вспомнил, что перед самым уходом из Севастополя он заказал по дорогой цене несколько пар новых сапог, и что сапоги с правой ноги ему теперь уже не нужны. Может быть, найти, – кому ампутировали левую ногу, поделиться? Отчего вы не смеётесь? Ведь это так смешно!

Он хохотал страшно и долго, и бился головой об стену. Уходя, Барятинский всё слышал этот смех. По лицу его текли слёзы…

На мостике Нахимов показывал Бутакову:

– Вон тот фрегат мы, кажется, упустили из виду. Что-то на нём всё тихо, и я не заметил, чтобы команда его покидала. А ведь на таком корабле должно быть не менее полутора сотен людей. Как бы они нам какую-нибудь каверзу не выкинули. Наберите штурмовую команду да обследуйте. Цел фрегат – на буксир, уведём как трофей. Если побит он сильно, то сжечь.

Вскоре Бутаков, не встречая сопротивления, высадился на корабль. Зрелище было ужасающим. Повсюду лежали трупы и умирающие раненые, о которых никто не заботился. В одной из кают нашли офицера, раненного деревянным осколком. Русский матрос пожалел его – в мгновение ока он выдернул обломок из тела, затянул рану. По фрегату ходили, как по дворцу, потому что отделан он был со всей возможной роскошью. Это натолкнуло Бутакова на мысль о том, что турецкая команда, по всей вероятности, уже поживилась по-мародёрски, ограбив своих же офицеров. Он выстроил оставшихся в живых на палубе, расстелил скатерть из капитанской каюты и велел обыскать каждого. И на скатерть буквально посыпались золотые монеты, украшения, драгоценные коробочки для табака, статуэтки – всё, что мародёры успели собрать в немалом количестве.

В бортах фрегата – множество пробоин. Очевидно, что он не перенесёт буксировки в Севастополь. Прибывший Корнилов вместе с Григорием Ивановичем решили корабль уничтожить. Вскоре на нём подняли остатки парусов, на нижней палубе сложили всё, что могло гореть, закрепили руль и отпустили. Ветер дул в сторону берега. И русские моряки, и пленные смотрели вслед красавцу-фрегату, уходившему в последнее своё плавание. Никто тогда не знал, что с этим кораблём и с двумя другими, с которыми должны были поступить так же, уходили навсегда столетия парусного флота – с его битвами, победами и поражениями, героями и предателями, с его открытиями, кругосветными путешествиями. Паруса меняли мир, представление людей о нём… Бутаков смотрел и думал о том, что где-то на севере, в родовом истоке – Костроме, где он бывал только в детстве, фабрики всё ещё беспрерывно ткут парусину. Они пытаются догнать уходящую петровскую эпоху, они помнят, как в костромскую парусину в своё время одевали не только весь английский флот, но и другие морские страны охотно брали, а посему, может быть, повернётся это всё, опять Фортуна улыбнётся… Нет, не обрадует. Пфукнет паром да пронесётся, стуча колёсами…

А тем временем разведчики, осматривавшие корабли, обнаружили на одном, выбросившемся на берег, команду странного состава: в её числе было слишком много офицеров, а среди них – начальник эскадры адмирал Осман-паша. Через переводчика удалось выяснить, что часть команды просто разбежалась, офицеры собрались с нескольких кораблей. Они вместе с сотней матросов сдались в плен. Непонятно было, что делал на этом корабле адмирал, почему он не остался на флагмане. Оказалось, что у него сломана нога, экипаж флагмана, все оставшиеся в живых, разбежался, не забыв, однако, ограбить адмирала. Только защита невольника-египтянина и одного из гардемаринов спасла его от смерти. Поэтому адмирала и перенесли по берегу на другой корабль.

Корнилов выполнил все международные правила пленения высших офицеров: Османа-пашу с трудом, вынужденно доставляя старику мучения, подняли по трапу на борт «Одессы», где его лично встретил русский адмирал с офицерами, разместили в просторной каюте. Пашу осматривал врач, уложил ногу в лубки. Осман-паша вглядывался в окружающие участливые лица, и это сочувствие тронуло его до слёз. Он всё кланялся и прикладывал руку ко лбу и к сердцу…

Синопское сражение закончилось. Ушёл на север только что подоспевший посыльный пароход «Громоносец» вместе с Корниловым, чтобы быстрее доставить весть о блестящей победе Нахимова, русские корабли приводили себя в порядок перед дальним переходом, а в голове Павла Степановича уже рождались строки, которые потом будут записаны вначале в виде приказа на бумаге, а затем – на скрижалях истории:

«Истребление турецкого флота в Синопе эскадрою, состоящею под начальством моим, не может не оставить славной страницы в истории Черноморского флота. Изъявляю душевную мою признательность второму флагману (Новосильскому) как главному моему помощнику и который, идя передовым в своей колонне, так неустрашимо вёл её в бой. Г.г. командирам кораблей и фрегатов за хладнокровное и точное постановление своих судов по данной диспозиции во время сильного артиллерийского огня, равно и за непоколебимую их храбрость в продолжение самого дела, обращаюсь с признательностью к офицерам за неустрашимое и точное исполнение ими своего долга. Благодарю команды, которые дрались, как львы».

Тёмной ночью «Громоносец» достиг Севастополя. Правила насчёт карантина были строгие, и никто без разрешения не мог сойти на берег. Поэтому оттуда была послана шлюпка с посыльным офицером. Нетерпение узнать, что и как там, в Синопе, заставляло матросов грести так, что, казалось, вёсла гнулись и трещали. Когда подошли к «Громоносцу», Корнилов, стоя у борта, приказал немедленно доложить князю Меншикову о том, что одержана славная победа: турецкая эскадра уничтожена полностью! При этом российский флот не потерял ни одного корабля! Наша эскадра в полном составе находится на пути в Севастополь.

Штабс-капитан в шлюпке подпрыгнул, потряс кулаками в восторге и попросил разрешения ненадолго нарушить тишину.

Удивившись необычной просьбе, Корнилов разрешение дал.

И тишина была нарушена! Все гребцы вместе со штабс-капитаном мощными голосами во всю силу прокричали троекратное «Ура!».

Утром показалась эскадра Нахимова. О победе уже знал весь город, поэтому толпы народа собрались у пристани, и пока пароходы заводят корабли в бухту, повсюду гремит «ура!» и в воздух взлетают шапки…

…Два дня спустя где-то под Ставрополем после долгого пути встретились два офицера. За столом в пыльной придорожной корчме они познакомились:

– Князь Барятинский, Виктор Иванович.

– Стригалёв, Пётр Степанович. Откуда и куда, князь?

– Из Севастополя в Тифлис.

– Ого! А я в Севастополь. Правда, не из Тифлиса, берите подальше – из Александрополя. Что нового у вас?

– Под Синопом Нахимов турецкий флот разгромил.

– А у нас под Баш-Кадыкларом генерал Бебутов тоже победу одержал при самом малом меньшинстве. Их было почти вчетверо больше.

– У меня приятель был недавно в ваших краях. Лейтенант Железнов.

– Железнов? Так это же всего пару недель назад было! Мы с ним тогда в переделку попали! Как он, жив-здоров?

– Нет, Пётр Степанович. Погиб он. Буквально у меня на глазах.

– Жаль… Похоронили-то на земле?

– Да.

– Пусть земля ему будет пухом.

– Аминь.

…И они разъехались в разные концы ещё толком и не начавшейся огромной войны…