– Господа! А ведь сегодня – уже второй день осени! Золотое время наступает, особенно здесь: и жары уже нет, и всё ещё тепло. Говорят, что здесь бабье лето месяца два длится…

…На это обращение никто не откликнулся. Офицеры лежали неподвижно, и в них вообще-то трудно было узнать людей: все они с ног до головы были обмазаны евпаторийской грязью, коей целебность уже давно известна стала по всей России. Чёрная корка подсыхала под ласковым только недавно взошедшим утренним солнцем, серела, покрывалась трещинами. Сладкий покой разливался по всему телу, мысли уносились далеко, не хотелось думать ни о чём сегодняшнем. Один только инициатор разговора – лейтенант (уже лейтенант!) Титов, не успокаивался:

– Надо бы сегодня вечером собраться, отметить наступление осени!

Наконец, в ответ раздался густой бас майора Петровского, которого под слоем грязи только и можно было узнать как по голосу:

– Не могу и подумать, лейтенант, что вы без повода не собрались бы! Делать-то здесь нечего. Только в грязи валяться, как свиньям, и надеяться на то, что все наши раны да старые переломы от этого успокоятся… Мы ведь, смех один, выполняем приказ начальства: лечиться. Так что извольте не отвлекать людей от столь серьёзного занятия. Будем верить, что не зря сюда, на берег, в эти ямы грязь бочками возят. На сегодняшний день мы с вами – кто? Слабосильная команда… Примиритесь с судьбой и не думайте с самого утра о вечере!

Кто-то из офицеров тоже подал голос:

– Говорят, что англичане с французами уже огромный флот из Варны подогнали!

Его тут же заверили в том, что это только слухи, что осенью, в преддверии зимы, начинать боевые действия просто не имеет смысла. Если они всё же рискнут вообще воевать против России здесь, на юге, то сделают это весной. Но упрямец напомнил, что часть флота уже давно здесь, возле российского берега Чёрного моря, что уже бомбардировали Одессу и даже потеряли один корабль со страшным названием «Тигр». И всё это было ещё в апреле!

Петровский возразил, что он вовсе не отбрасывает мысль о десанте и начале боевых действий на суше, но просто время неподходящее. И уж, конечно, если высаживаться, то не здесь, в Евпатории, где нет гарнизона и всего-то единовременно найдётся несколько сот выздоравливающих, не представляющих никакого военного интереса.

Титову уже надоело слушать бестолковые и бесконечные разговоры на тему – будет ли в Крыму война или нет. Такие разговоры велись везде и всеми. В противовес убедительным доводам одних, подкреплённым ссылками на высшее начальство, другие считали, что война придёт на полуостров обязательно, что произойдёт это со дня на день. Титов относился именно к этой, довольно большой категории, поэтому не стал участвовать в продолжении разговора, а встал и пошёл к морю, чтобы смыть всё это лечебное безобразие.

Бухта Каломита была спокойна, волна небольшая, плыть легко. Отплыв от берега довольно далеко, Владимир лёг на спину и долго лежал так на воде, наслаждаясь родной стихией. Когда перевернулся, чтобы возвращаться, он вначале не поверил своим глазам: в том направлении, где ещё полчаса назад было лишь пустынное море, стояли чужие корабли. Причём они не просто стояли. Опытный глаз моряка сразу распознал по движениям на палубе подготовку к высадке большого числа людей. Кораблей становилось всё больше и больше. Они шли с норд-веста в приличном удалении от берега и, подойдя к намеченной точке, тоже замирали…

Готовился десант. Здесь. В этом бессмысленном месте, как раз потому, что здесь никто и ничто не могло этому десанту помешать.

Титов пошёл сажёнками так быстро, как мог, выскочил на берег. Офицеры в грязевых ямах ещё не поняли, что происходит. Они спокойно всматривались в то, как на воду одну за другой спускали шлюпки…

Титов, лихорадочно натягивая одежду, кричал:

– Это десант! Спасайтесь! Идите к тракту на Севастополь! Пока они будут захватывать Евпаторию, воевать с безоружным населением, мы успеем уйти от плена. Там мы будем нужнее!

…Человеку равнодушному показалось бы, быть может, забавным, как голые люди, каждый из коих был опытным воином, беспомощно и бестолково метались, хватали одежду, натягивали её прямо на засохшую грязь, которая сыпалась кусками. Ах, как бы такого зрителя – да в такую ситуацию! Они бежали молча меж многочисленных евпаторийских домов на юго-восток. Только иногда, увидев местного жителя, кричали ему о противнике. Были среди встреченных и такие, которые начинали плясать и воздевать руки к небу с благодарностью; были и те, кто кричал бегущим вслед:

– Маладэц, рус! Ухады! Иды дамой!

И всё же, несмотря на радость турок, волна страха и растерянности катилась по городку, выгоняя на улицы людей и какие-то повозки со скарбом. И эти влекомые ослами повозки, и высоченные мажары с верблюдами, и люди, гнавшие скот, – всё это, покрытое клубами уже поднявшейся пыли, стремилось к спасительной дороге…

…Ещё накануне, тоже утром, Нахимов, по своему недавно заданному себе правилу, проводил ежедневное наблюдение за морем в ожидании появления противника. Вышка морской библиотеки позволяла при хорошей подзорной трубе видеть достаточно далеко. Но на сей раз многоопытный морской волк не поверил своим глазам: на норд-весте на горизонте возникла… новая земля? остров? Гигантская тёмная масса растекалась по линии, где смыкались море и небо. Разглядеть что-либо было невозможно не только из-за расстояния, но и из-за ветра. Конечно же, это были корабли, а точнее – пароходы, и ветер гнал дымы от них, не позволяя увидеть детали. И вся эта туча, прижатая к поверхности моря, направлялась, скорее всего, в сторону Евпатории!

Немедленно вызванный Корнилов тоже смотрел на эту армаду. Весь его немалый опыт позволял ему видывать и очень большое количество кораблей. Но столько он не видел ещё никогда! Это уже потом, позже будет подсчитано количество вымпелов. Их в тот день было около четырёхсот! И хотя в том числе были и транспортные корабли, всё равно – это была такая сила, которая уже одним своим видом угнетала, давила к земле, внушала страх.

Друзья переглянулись. Корнилов медленно проговорил:

– Я думал – они пришлют меньше…

Нахимов согласился:

– Я считал, что кораблей сотни полторы пришлют-с. Что ж, драться так драться!

День высадки десанта союзников в Евпатории был «подготовлен» российским командованием уже давно. Противнику была предоставлена полная возможность высадиться именно в этой бухте, на месте стоявшей здесь древней крепости, носящей сейчас по воле Екатерины II имя древнего властителя Митридата Евпатора. Уже и от крепости ничего не осталось, уже и полководца Диофакта, завоёвывавшего эти земли, никто не помнит, Евпатория превратилась в смешанное поселение турок, татар, греков, русских. И, конечно же, не представляла никакого военного интереса, по мнению русского командования. Именно это отношение Меншикова, просчитанное англичанами и французами, стало поводом поступить иначе.

С апреля, с довольно бестолковой бомбардировки Одессы противником, был назначен Главнокомандующим морскими и сухопутными силами Александр Сергеевич Меншиков. С этого дня подготовка к войне стала напоминать езду по разбитой дороге с глубокими ухабами – вверх-вниз, вправо-влево… Неуверенность командующего в том – будет ли война в Крыму вообще – сказывалась на всех его поступках. Боже, как не хотелось светлейшему князю любых практических действий! Нет, происходило это не от лености ума, а скорее – от остроумия Меншикова. Слава едкого и язвительного шутника при дворе выросла в его сознании до таких размеров, что он стал бояться совершить что-то такое, над чем могут посмеяться так же уничтожающе, как смеялся над другими он сам. Анекдоты, порождённые Меншиковым, рассказывались повсюду. И всех поражали в этих историях его жестокость в словах, зло в выражениях. Когда министру двора князю Волконскому была пожалована трость, украшенная бриллиантами, Меншиков задумчиво сказал:

– Дали князю палку. А заслужил-то сто палок на площади.

Московский наместник граф Закревский приказал всех собак в городе водить в намордниках. Вернувшись из поездки в Москву, Меншиков сказал:

– Теперь все собаки в Москве разгуливают в намордниках; только собаку Закревского я видел без намордника…

…Меншиков суеверно стал опасаться, что весь яд, вылитый им на других, может вернуться к нему. Когда он вспоминал об этом, то напоминал жука, дотронувшись до которого можно было заставить его притвориться мёртвым и лежать неподвижно довольно долго.

Этот постепенный и тайный, тщательно скрываемый процесс овладевал им всё больше и больше, он пуще всего стал бояться осмеяния, быть объектом злословия. Во всём он начал видеть злой умысел, который, якобы, должен подвигнуть его на глупый поступок. И во многом именно по этой причине он стал единственным в мире главнокомандующим, у которого не было… штаба! По свидетельству современников, полковник Вунш совмещал при Меншикове функции и начальника штаба, и генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, интенданта и почт-директора. Чем меньше людей принимает решения, тем меньше шансов совершить ошибку, рассуждал Меншиков.

Сразу же после назначения его к нему пришёл адмирал Корнилов с проектом строительства укреплений вокруг Севастополя. Меншиков иронически, по обыкновению, посмотрел на Владимира Алексеевича и, улыбаясь (про него говорили, что улыбка у Меншикова – с одной лишь стороны, а с другой – злобная гримаса), сказал:

– То есть вы пораженец? Считаете, что Севастополь недостаточно укреплён?

Корнилов уклончиво ответил в том смысле, что кашу маслом не испортишь, что укрепления ещё никому и никогда не мешали.

– А деньги? Они мешают?

Корнилов предвидел такой ответ.

– О большей части расходов я уже договорился. Средства будут собраны по подписке среди офицеров флота и некоторых зажиточных горожан. Вот полный список людей, которые отдадут добровольно немалые деньги на укрепление обороны.

Меншиков брезгливо взял двумя пальцами лист бумаги и бросил на стол, процедив сквозь зубы:

– Я не желаю видеть список трусов.

Но Корнилов, однажды написавший в частном письме, что воевать приходится не только с противником, но и со злейшим врагом – военным чиновничеством, уже тоже накопил опыт в подобных схватках. Он ещё и ещё раз обращался к Меншикову, пока не выбил у него согласие на строительство оборонительной башни при входе в бухту. Названная по имени подрядчика Волохова и строившаяся на его собственные средства башня «Волоховская» была закончена буквально за два дня до высадки войск союзников и уже через месяц, во время первой бомбардировки Севастополя, не подпускала вражеские корабли к бухте и служила обороне ещё долго. Велись и другие работы.

Удивительно, но даже вдали от Крыма находились люди, которые видели колоссальные просчёты в организации обороны Севастополя. Но немногочисленные попытки помочь хоть чем-нибудь жёстко пресекались Меншиковым. Прибывший в Севастополь известный фортификатор и инженер подполковник Тотлебен, который спустя некоторое время стал считаться одним из главных героев обороны Севастополя, был чуть ли не отправлен обратно Меншиковым, который не пожелал даже разговаривать с талантливым офицером.

А ведь ещё в конце июля князь Михаил Дмитриевич Горчаков, командовавший русской армией на Дунае, вызвал к себе Тотлебена:

– Эдуард Иванович, всем известно, что вы – один из любимейших учеников нашего гения фортификации Аркадия Захарьевича Теляковского, и уже не раз подтверждали своё положение в науке и в военной практике. Конечно, вы знаете, что труды Теляковского уже давно переведены на множество языков, их изучают во многих военных школах, в том числе и во французском Сен-Сире. Так что вполне можно ожидать, что, попытавшись брать Севастополь, французы и англичане будут следовать именно учению Теляковского. А посему уместно было бы ваше присутствие там и организация обороны. Вы сумеете предвидеть многие ходы французских сапёров…

Тотлебен, внимательно слушавший, вдруг кашлянул и осторожно спросил:

– Позвольте один вопрос. Насколько мне известно, ещё совсем недавно вы считали высадку союзников близ Севастополя невозможной!

Князь нехотя признался, что так оно и было, однако:

– Я получил на сей счёт верные сведения. Поэтому ваша работа там нужна именно сейчас, безотлагательно. Я заготовил письмо к князю Меншикову. В нём я отзываюсь о вас, как о знающем и опытном инженере. Но обязан предупредить вас, что некоторые… особенности характера Александра Сергеевича могут натолкнуть его на мысль, что моя и ваша услуга предлагаются ему помимо его желания. Посему будьте предельно осторожны, чтобы князь не заподозрил вас в попытке перехватить у него инициативу и возможные лавры…

Горчаков поднёс к носу свои знаменитые маленькие очки, перечитал письмо, запечатал и вручил подполковнику:

– С богом, Эдуард Иванович!

В августе, в день приезда, Тотлебен на Графской пристани встретил давнего своего знакомого генерала Хомутова. После обычных в таких случаях расспросов о здоровье, об общих знакомых и так далее Хомутов спросил Тотлебена о причинах его неожиданного появления в Севастополе.

– Да вот, видите ли, меня наш командующий послал к князю Меншикову с поручением. Так что, возможно, останусь на какое-то время в Севастополе. Впрочем, если не торопитесь, я нанесу сейчас краткий визит князю, и мы ещё побеседуем с вами.

…Приняв Тотлебена и поняв из письма суть его появления в Севастополе, Меншиков, внутренне взбешенный, ничем не показал, что воспринимает приезд как наступление на свои права командующего. Но фраза, которую он холодно произнёс, сказала больше, чем он хотел показать:

– Князь Горчаков по рассеянности своей забыл, что у меня есть целый батальон сапёр!

Тотлебен, до сего момента не сталкивавшийся с Меншиковым, хотя и наслышан был о нём, заметил, что батальоном сапёров невозможно обеспечить оборону Севастополя с суши, причём очень растянутую линию обороны.

Александр Сергеевич буквально отмахнулся от какого-то там подполковника, осмелившегося возражать ему, главнокомандующему:

– Со стороны крымских татар я покушений на нашу мощную крепость не предвижу! Так что, отдохнувши после дороги, вы можете отправиться обратно к своему князю на Дунай.

Вернувшись на пристань, Тотлебен в самых расстроенных чувствах застал ещё там Хомутова и пересказал ему разговор с Меншиковым. Хомутов задумался:

– Придётся вам, милейший Эдуард Иванович, искать какого-то посредничества. Я помогу, чем смогу. По всей вероятности, Корнилов словечко замолвит. Поищите. Только ради бога, не поддавайтесь душевным порывам и всяческим обидам: вы здесь нужны, как воздух, оборонительные линии в нынешнем их виде не могут быть даже названными таковыми. И, щадя самолюбие князя, дело нужно преподносить так, что замечательная оборона станет ещё лучше, если сделать то-то и то-то. А тут, кстати, дорогой Александр Сергеевич, подвернулся подполковник Тотлебен. Он, говорят, у самого Теляковского учился. Так что хуже не будет, лучше – может быть…

Тотлебен посмотрел исподлобья, ответил с мрачноватым юмором:

– Хотя и нужные, но очень опасные для меня игры. Мне, знаете ли, пока ещё вторая часть моей фамилии дороже первой (Tot – мёртвый, Leben – жизнь. – А.В.)… Попробуем поискать, проложить, так сказать, сапу, подземный ход.

…Надежды Тотлебена в какой-то доле сбылись. Настойчивые напоминания Меншикову о необходимости строительства укреплений вокруг города и сооружения батарей вначале вызывали у Главнокомандующего раздражение:

– Севастополю главная опасность – с моря. Но там у нас есть флот. И уж совсем, я полагаю, нет необходимости выставлять на суше батареи…

Впрочем, позже он лениво махнул рукой:

– А! Делайте, что считаете нужным. Только своими силами, своими резервами.

Но когда Тотлебен уже был готов приступить к работам, оказалось, что в Севастополе не оказалось самого главного – шанцевого инструмента! Годами выделялись деньги на приобретение кирок и лопат, и их нет! Эдуард Иванович, убедившись в том, что в наличии есть только деревянные лопаты, с которыми на каменистой почве работать – всё равно, что бриться ложкой, добился, чтобы немедленно в Одессу послали людей для закупки всего необходимого. В конечном итоге там собрали четыре тысячи железных лопат, погрузили на двенадцать подвод и доставили их в Севастополь… уже тогда, когда отгремела первая бомбардировка, когда Севастополь оказался на осадном положении! Все начальные работы по обустройству окопов, ложементов, укрытий, наполнению землёй корзин, из которых сооружалось укрытие для батарей, в общем, всё, что делалось в самом начале обороны города, делалось деревянными лопатами… Подобные истории были потом с зимним обмундированием – полушубками, которые поступили лишь следующей весной, провалялись на складах всё жаркое лето, сгнили, но так и не дошли до солдат, всю зиму мёрзших в тонких шинелях; нечто подобное было с бомбами, которых было очень мало на батареях, поэтому огонь ограничивался с целью экономии зарядов, а позже обнаружилось, что именно эти бомбы спокойно лежали на складе боеприпасов… Но всё это было позже, а тогда, в самый опасный момент, когда противник мог чуть ли не голыми руками взять Севастополь, не было лопат… Первыми героями обороны стали воистину они: безвестные землекопы, которые с невероятной скоростью начали строить оборонительные линии. И успели! Уже через три недели город со стороны крымских степей был прикрыт хотя и слабой, но такой необходимой, спасшей множество жизней защитой.

Тотлебен был, казалось, одновременно на всех участках, где что-то сооружалось. Он, как и многие, почувствовал, что Севастополь забыт Главнокомандующим, предоставлен сам себе. Это же поняли и Корнилов, и Нахимов, и многие другие связанные дисциплиной люди, которые, имея свою точку зрения, не имели возможности её высказать: всё решал один Меншиков, удачливый когда-то потомок отважного и бесшабашного Александра Даниловича Меншикова, сподвижника Великого Петра.

…Когда они, запылённые и усталые, добрались до виноградников у села Бурлюк, они впервые после долгого пути сумели утолить жажду, найдя несколько не срезанных гроздей. Майор сел на землю меж кустами и бездумно плевался косточками и оболочкой. Глядя на Петровского, Титов улыбнулся:

– Да что вы, Осип Иванович, не глотаете всё это? Говорят, что половина пользы от винограда – именно в этих остатках, а вино приобретает терпкость и целебность, когда виноград давят вместе с косточками.

Петровский исподлобья глянул на лейтенанта:

– Тебе, Владимир Николаевич, видней. Ты у нас моряк, всяких стран навидался, научился виноград кушать. А мы, лапти северные, кроме морошки да клюквы другого винограда и не слыхивали. А ты поучи меня, поучи! – Он рассмеялся и встал. – Идти надо. Сейчас спустимся на мост, поднимемся на горку, а там – вёрст пятнадцать до следующей речки, до Качи, а от неё до Севастополя – столько же примерно. Впрочем, нет, побольше, пожалуй. Только думаю я, что дотуда мы не доберёмся.

– Это почему?

– Да потому, что весть о десанте уже, конечно, дошла до Меншикова. И сюда уже спешат наши полки. Так что тебе придётся выбирать: искать свой флотский экипаж, который неизвестно сейчас – где, или прямо здесь пользу принести. Ты ведь артиллерист?

– Да.

– Ну вот, самое твоё святое дело – сражаться где-то здесь. Так что выбирай, лейтенант.

Они спустились в довольно широкую долину, по середине которой текла небольшая речка Альма. В это время года её легко можно было перейти вброд, деревянный мост, поставленный против села, был явно не нужен. На недоумённый вопрос Титова майор ответил с подковыркой:

– А ты сюда приди весной, я посмотрю, как ты эту Альму пешком перейдёшь! Мост – он служит только два месяца в году, в остальное время он – просто для удобства, чтобы ноги не мочить…

Едва поднявшись после моста по склону долины, они наткнулись на казачий разъезд. Есаул посоветовал им дальше не идти, а стать на довольствие в один из двух уже прибывших полков, поскольку, как он выразился, сшибка двух сил произойдёт именно здесь, сюда подтягиваются и другие полки.

Место было выбрано Меншиковым. Когда его спросили о мотивах избрания именно этой долины, он довольно охотно стал рассыпать вокруг блёстки своей полководческой прозорливости:

– Другого места и быть не может. Французы и англичане тоже изучали карты и прекрасно видели, что морской берег здесь, возле устья Альмы, очень крут, и с моря действовать почти невозможно. Что остаётся делать Раглану и Сент-Арно? Они постараются обойти нас с востока, где-то возле села Тарханлар, и давить на нас, оттесняя к морю, чтобы при удаче просто сбросить нас с обрыва, под пушки морских кораблей. Думаю, что они подгонят их сюда немало. Именно поэтому всё внимание должно быть сосредоточено на центре и на правом фланге. Левый фланг, как самый маловероятный, можно только прикрыть небольшими силами. В таком случае мы не только сможем одолеть значительно превосходящего противника, но и выполнить главную задачу: не пропустить его к Севастополю. По донесениям наших лазутчиков интервенты собрали в Евпатории более шестидесяти тысяч солдат. Мы наберём тысяч тридцать. Пушек у них более ста тридцати. У нас – около ста. При таком соотношении можно драться.

…Всё это говорилось тогда, когда Меншиков прибыл на место. По своему обыкновению он предварительных распоряжений при отсутствии штаба не сделал, из-за чего в русском лагере царили сумятица и неразбериха. Прибывающие части располагались по своему разумению в ожидании дальнейших указаний, а их, этих указаний, всё не было и не было. Из-за этого не оборудовались позиции – какой смысл это делать, если полк вдруг назначат на другое место? Из-за этого никто не знал, будет ли сражение вообще или нет, или, постояв друг против друга, противники разойдутся. Никто ничего не делал! Это было страшное детище долгое время внедрявшегося Меншиковым абсолютного единоначалия и лишения высших офицеров всякой инициативы. Впрочем, многие из этих офицеров тоже были результатом желания Меншикова окружить себя людьми не «умничающими», слывущими лишь аккуратными исполнителями. Катастрофический результат принесла политика Меншикова и военного министра Долгорукова выдвижения на высшие посты пожилых офицеров и генералов, но не просто пожилых, а тех, которым всё равно – где служить: в инфантерии или кавалерии, командовать артиллеристами или сапёрами. Они послушно подчинялись. А для остальных любое несанкционированное действие немедленно стоило званий, карьеры, доброго имени…

…Мужественная речь Главнокомандующего не была услышана Петровским и Титовым. Они лихорадочно готовили позицию своей батареи, которую буквально накануне, после нескольких дней бездействия, сообщил им запиской от командующего солдат-жалонер. И это им ещё повезло, потому что на фронте, растянувшемся на семь вёрст, были вырыты всего два (и оба – без приказа) ложемента для орудий! Все остальные остались открытыми и не защищёнными ничем, даже там, где ожидался главный удар по русским позициям. Ходили разговоры о какой-то перестрелке с французами и о том, что ночью верстах в десяти можно уже видеть костры главного лагеря противника.

Буквально накануне сражения прибыл ещё один полк – Угличский. Офицеры его были в растерянности, потому что этого полка как бы и не было – никто не ставил им задачу, не указывал место в строю фронта. Для наблюдателя всё левобережье Альмы представляло собой ничем не оправданный хаос: двигались полки на места, указанные им в последний момент, перевозились орудия… По приказу светлейшего князя артиллерийские ящики с боеприпасами были отнесены на две версты от самих орудий.

На другой стороне ничто не говорило о какой бы то ни было подготовке: курились дымки костров, не было никакой суеты… Казаки, наблюдавшие за морем с высокого утёса в устье Альмы, сообщили, что у берега стоят уже восемь хорошо оснащённых орудиями пароходов.

Титов, плохо представлявший себе артиллерию на земле, так и сказал майору:

– Осип Иванович, я же в этом ничего не понимаю. Вот палить я умею из любых пушек. Поэтому в случае дела готов стать к одной пушке или к нескольким орудиям, если доверите. А пока давайте я буду землекопом. Полагаю, что сейчас это – самое важное.

Петровский внимательно посмотрел на него:

– А ты, оказывается, ничего, лейтенант. Действуй.

…Титов орудовал лопатой яростно, но неумело. Пожилой солдат, раздетый до исподнего, копал рядом. Искоса понаблюдав, он остановился, сказал:

– Вы, ваше благородие, так не налегайте, легче держите струмент, а то руки-то не привыкши, собьёте в один секунд. Такое дело нельзя делать, как тяжкое. Ты ему дашь понять, что тебе тяжело, а оно тут же на тебя тяжестью навалится. К копанию или если дерево там рубить или пахать, надобно лёгко подходить, радостно, с улыбкой, будто ты с этим делом игру какую ведёшь. И всё у тебя получится играючи, работа тебя щадить будет…

– А война – это тяжёлая работа?

– А как жа! И с ей так же надо. Если кто о смерти думает, так ведь и убьют его. А ежели думаешь: ну, убьют так убьют, не убьют, так живой останусь, вот тогда тебя пуля или боньба обойдет…

– Ну, спасибо за науку. Я попробую.

Он попытался представить, что не предмет, несущий смерть, будет стоять в этом углублении, а копает он пруд в своём саду, чтобы на берег его вышла прекрасная девушка и восхищённо всплеснула руками, и посмотрела на него с благодарностью. И явственно почувствовал, что дело пошло быстрее…

Рано утром Меншиков, располагавшийся вместе с приближёнными и резервными подразделениями за линией фронта, был сильно обеспокоен сообщением о каком-то неопознанном движении в тылу. Мгновенная догадка о том, что противник высадил десант ещё в одном месте и приближается, чтобы напасть с тыла, родила мгновенно приказ резервам развернуться, чтобы встретить угрозу. Впрочем, уже через малое время выяснилось, что это приближается ещё один опоздавший полк. Меншиков с наслаждением отчитал командира Московского полка, сказав, что только боевая ситуация мешает ему отстранить от командования и разжаловать его. Несколько успокоившись и так и не дав никаких распоряжений о том, где располагаться полку, он стал с возвышенности осматривать предполагаемое поле боя.

За широкой долиной, за Альмой (ему говорили, что турки называют речку Алма, но он не взял это название на вооружение и продолжал называть её так, как привыкли говорить русские), на возвышении стояли сёла Алма-Тамак, Бурлюк, возле которого и проходила дорога от Евпатории на Севастополь, а дальше всех от берега моря – Тарханлар. Меж ними тоже было немало строений, и от Тарханлара до моря буквально все свободные пространства были усажены виноградниками. Листья на кустах уже побурели, поблёкли и уже начинали сливаться цветом с бурыми окружающими голыми горами. Против левого фланга было какое-то шевеление, но Меншиков отбросил опасения, имея в виду крутизну берегов Альмы в том месте. С пароходов там высадить десант тоже невозможно… Мысль о пароходах вернула его в Севастополь. Для защиты города там по его приказу были оставлены только флотские экипажи, резервный батальон и одна пехотная дивизия под неудачным 13 номером. С такими силами возможную атаку с моря выдержать было невозможно, особенно если противник сумеет как-то прорваться здесь, на Альме. Тогда город можно будет брать голыми руками. Но Меншиков, верный себе, по-прежнему считал, что главные события войны происходят там, где находится он, что именно он – одна из тех личностей, которым судьба доверила вершить историю. Все прочие (за исключением, конечно, императора и ещё нескольких людей) всего лишь пешки, которыми можно жертвовать для достижения главной цели…

Только накануне Александр Сергеевич окончательно решил – кто будет командовать: Горчаков, брат командующего Южной армией, – центром и правым флангом, левым флангом – генерал Кирьяков. Разницу между этими двумя людьми Меншиков отлично видел: Горчаков старательный служака, который никогда не высовывается, а Кирьяков – дремучее создание, к тому же с неудержимой тягой к вину. Когда светлейший поручил ему менее опасное, по мнению князя, направление, Кирьяков – краснощёкий и красноносый – заявил:

– Да мы этих французиков одними шапками закидаем!

И всё же Меншиков за Кирьякова был спокоен настолько, что когда в полдень французы именно на левом фланге начали орудийную пальбу, то он, криво усмехнувшись, сказал:

– Пугают, пугают, а нам не страшно!

С началом сражения всё, казалось, шло так, как предсказывал Меншиков: огонь противники начали по всему фронту, началось движение войск в центре… Но движение это вначале ограничилось лишь выходом англичан к началу спуска в долину без всякой попытки взойти на мост. К тому же русские артиллеристы обнаружили, что их огонь не достигает противника, а вот батареи англичан и французов не только достают до их позиций, но и способны вести стрельбу и по другим целям, находящимся у них за спиной. Петровский приказал вести огонь по пехоте, которая начала спускаться к реке, и Титов всячески пытался достать противника, но отчётливо видел бесполезность этих попыток… Он заметил, что и стрельба русских солдат не наносила существенного урона в рядах англичан, и они ровными шеренгами продвигаются вперёд, приближаясь к зоне, где русские орудия смогут достать их. Услышав в общем грохоте, что три орудия Титова замолчали, Петровский подбежал к нему:

– В чём дело? Почему не стреляете?

Лейтенант объяснил, и тут же вся батарея Петровского замолчала, затаилась, выжидая момент, когда можно будет проучить наглецов. И когда этот момент наступил, вновь загрохотали орудия, но уже смертоносно, уже прорубали в рядах просеки, уже нарушили уверенность врага в собственной безопасности. Красные мундиры падали и падали на землю без конца, шаг замедлился… И тогда они тоже начали стрелять из своих нарезных штуцеров. Эти винтовки намного точнее были русских гладкоствольных ружей, из которых даже на учениях солдат попадал в цель лишь один раз из пяти. Ружья стреляли на триста шагов, штуцеры – в четыре раза дальше. Какие именно были эти штуцеры, русские сразу поняли, когда стали падать один за другим именно офицеры, которые возвышались на своих конях над общей солдатской массой и первыми попадали под пулю…

Кто-то из офицеров, которых ещё не ранили и не убили, нашёл, пожалуй, единственный выход в этой ситуации: он повёл солдат в атаку. Они обтекали батарею и катились вниз неудержимой лавиной и бесконечно кричали «ура!», впрочем, англичане тоже орали что-то похожее, и эти две массы сшиблись (вспомнил Титов есаула), и сшибка эта была страшной. Здесь уже не оружие против оружия, а человек против человека, сила против силы, воля против воли. Приклады, штыки, просто кулаки… И ноги скользят по окровавленной земле, и глаза плохо видят в дыму…

Батарея Петровского продолжала стрелять, перенеся огонь туда, откуда на помощь своим спешили красные мундиры. И тут слева загремели пушки и бомбы начали падать в расположении резервных частей! Откуда? Когда? Ведь там части под командованием Кирьякова! Но не было там сражения, не было! Синие фигуры французов возникли на высоком утёсе, они всё появлялись и появлялись, как черти из табакерки, они уже вытащили на вершину горы пушки и сверху, с очень удобной позиции начали стрелять по совершенно не ожидавшим такого удара русским.

А ведь можно было этой катастрофы избежать, если бы…

Ах, эти «если бы»! Как многое в нашей жизни зависит от каких-то вещей, которые кажутся поначалу случайными, но потом за ними обнаруживается жестокая закономерность, которая набрасывает на тебя петлю…

Если бы у Кирьякова не болела с утра голова после вчерашнего неумеренного возлияния, если бы он не решил поправиться, если бы он не вверялся бы так безоговорочно мнению главнокомандующего о безопасности направления, если бы просто осмотрел территорию, где ему предстояло действовать, если бы вместо нескольких казаков послал бы на утёс хоть сотню стрелков, если б хотя бы пару орудий велел подтащить на верхнюю, господствующую над местностью позицию…

Но все «если» разбивались тем, что Кирьяков уже несколько дней был пьян. Впрочем, он и в трезвом-то состоянии не додумался бы до таких самых простых вещей! Самая великая глупость, которую допустил этот слабый, безвольный человек, – это то, что он не удосужился проверить возможность штурма горы французами. Да, в устье Альмы, особенно по левому берегу, были очень высокие берега. Но люди, жившие здесь, уже давно нашли способ подниматься наверх по в общем-то неширокой, но достаточно утоптанной тропе. Достаточно было десятка солдат с лопатами, чтобы за несколько часов сделать здесь подъём невозможным. Но и этого Кирьяков не сделал, считая, что битва пройдёт мимо него. Зато добрые турецкие жители из соседней деревни охотно показали экзотическим зуавам в зелёных чалмах или красных фесках со своими ятаганами и эту тропу, и способ, каким они поднимали здесь на верёвках тяжести. И когда на верхушку стали вылезать и стрелять десятки зуавов, то горстке казаков ничего не осталось, как отступить по склону под прикрытие своих батарей и пехоты.

И тут же поданный с макушки сигнал привёл в действие всю корабельную артиллерию: восемь пароходных бортов громыхнули залпом большой мощности, и бомбы понеслись на те же батареи и на ту же пехоту Кирьякова. Под удар попал Минский полк, поставленный, как нарочно, в пределе досягаемости морских орудий. Полк был размётан за несколько минут. А тем временем на гору поднимались всё новые и новые солдаты в синих мундирах, которые тащили за собой пушки, сразу же устанавливали их и открывали прицельный огонь – картечью и ядрами, и бомбами… Они стреляли по колоннам русских солдат, которые в полном порядке, в строю, по приказу Кирьякова с болью в сердце покидали позиции, которые они занимали, и шли в тыл… Солдаты падали один за другим, но строй тут же выравнивался, и колонны ровным шагом уходили всё дальше и дальше…

Семь часов длилось сражение на Альме. Семь часов лейтенант Титов хрипел команды, несколько раз вступал в рукопашную, один раз оказался во главе контратаки… Был момент, когда он вскочил на чьего-то брошенного коня и метался на нём по позиции батарей, чтобы быстрее реагировать на изменяющуюся обстановку.

Он не знал, что в этот момент генерал Боске, наблюдавший за полем боя в подзорную трубу, заметил его, чёртом носившегося среди разрывов и воодушевлявшего пушкарей. Генерал обернулся к рядом стоявшему офицеру и воскликнул:

– Храбрый офицер! Если бы я находился сейчас возле него, я бы его расцеловал!

После этого он окликнул ближайшего стрелка:

– Эй, как тебя? Попробуй-ка ссадить этого русского. Вон там, за батареей, на коне.

Стрелок тут же приладился к своему штуцеру. Он очень хотел выполнить пожелание своего генерала, но, выстрелив несколько раз, не попал…

Уже после сражения герцог Кембриджский, видевший собственными глазами, как захлебнулась возле села Бурлюк атака первой бригады лёгкой дивизии, вспомнил минуты буквального расстрела бригады русскими орудиями в том самом винограднике, который англичане пытались захватить, и сказал:

– Если нам суждено одержать ещё одну такую победу в Крыму, то мы останемся с двумя победами, но без войска.

Был и другой, момент, когда ясно стало, что правый фланг уже разгромлен, и войска беспорядочно начали отступать. Владимирский полк, бившийся в самом центре, в каком-то едином порыве вдруг бросился в отчаянную, бесшабашную, смертельную атаку, какую никто в мире не сможет объяснить и которая не может начаться по чьему бы то ни было приказу. И англичане испугались этого броска, дрогнули, а владимирцы всё теснили их и теснили к мосту. Казалось, – ещё немного усилий и «английцы» побегут за речку, за мост и останется их только гнать и гнать! Но вот именно в этот самый момент, когда могла решиться вся битва, что-то или кто-то владимирцев остановил. Видно было даже, как солдаты недоумённо оглядывались, как бы ища источник приказа, и нехотя отступали назад, пока англичане убегали за речкой к своим основным силам…

…События эти мелькали, и казалось, что не фиксируются в памяти. Во всяком случае, когда поступил приказ отступить, и они с Петровским едва ли не со слезами шли с артиллеристами за своими верными пушками, Титов пытался восстановить хотя бы один эпизод минувшего дня, у него ничего не получилось. Это всё пришло потом, когда память стала показывать все события в мельчайших подробностях…

К вечеру того сентябрьского дня произошел ещё один случай. В кустах у дороги что-то зашевелилось, раздались непонятные звуки. Пушкари осторожно подошли. На земле лежал полный, краснолицый пожилой человек с признаками российского мундира – иначе о виде мундира сказать было нельзя, настолько он был изорван и вымазан в грязи. Человек приподнял голову, посмотрел на солдат мутными глазами, спросил:

– Число сегодня какое?

Титов до этого мельком видел Кирьякова, но его действительно было трудно узнать. Услышав, что сегодня восьмое сентября, Кирьяков задал второй деловой вопрос:

– Что-нибудь этакое… Имеется? Очень надо.

Когда узнал, что ничего нет, даже воды, Кирьяков долго раскачивался, сидя на земле, и повторял одно и то же:

– Лошадь подо мной убили… Подо мной убили лошадь…

Потом его увезли вызванные офицеры. Один из них на вопрос Петровского стал говорить что-то о том, как идёт отступление. Куда? А пока в сторону Севастополя. Кто распорядился? Меншиков? Да вряд ли. От Главнокомандующего никаких распоряжений по поводу возможного отступления не было – он был абсолютно уверен в победе. А сейчас его давно уже никто не видел. Говорят, что даже фургон со всеми бумагами командующего достался англичанам…

Было непонятно, почему противник не преследует русских, почему остановился там же, на Альме? Только много-много лет спустя стало ясно: англичане с французами единодушно решили, что они столкнулись лишь с авангардом русской армии.

До начала операции и ещё долгое время спустя расхожим мнением у союзников было – считать число русских войск, находящихся в Крыму, приближающимся к миллиону, именно поэтому те полки и артиллерия, которые встретили противника, и воспринимались ими как малая часть армии.

Если бы они знали, что в сражении участвовали почти все силы русских, что Севастополь практически оголён! Впрочем, возможно, что они догадывались об этом, но всё же не продолжили движение. Почему? Ведь русские потеряли в основном из-за меткого огня штуцеров пять генералов, двадцать три штаб-офицера, сто семьдесят обер-офицеров и пять с половиной тысяч человек – это убитые, раненые и контуженые. Но сталкиваться с якобы существовавшими главными силами русских союзники всё же не были готовы. Хотя бы потому, что сами потеряли около пяти тысяч человек…

Вот поэтому брели по дороге Петровский, Титов и их артиллеристы. Шли солдаты разбитых полков, понуро ехали верховые… Безо всякого приказа, в полном беспорядке вся эта масса людей двигалась в одном направлении – в Севастополь, в Севастополь!

…А тем временем от Севастополя, безжалостно погоняя лошадей, скакали два всадника. С полудня, услышав отдалённые отзвуки канонады, они немедленно собрались в путь, туда, где шла битва и где они рассчитывали получить приказы о дальнейших действиях. Несмотря на свой «не конный» род занятий, оба верховых были отличными наездниками, и вёрсты послушно ложились под копыта коней, приближая их к цели.

В пути и Владимир Алексеевич, и Эдуард Иванович почти не разговаривали, только топот копыт да ёканье конских селезёнок сопровождали их всю дорогу.

Ближе к вечеру, уже на подходе к речке Каче, на дороге стали попадаться усталые солдаты и офицеры, многие из которых были в перевязках. Остановились возле запылённого штабс-капитана, настолько запылённого, что зелёный мундир его казался серым. На вопрос как обстоят дела, он хмуро посмотрел на плащи всадников, под которыми не было видно знаков различия, и ответил вопросом на вопрос:

– А вы – кто?

– Вице-адмирал Корнилов и подполковник Тотлебен!

– Штабс-капитан Одинцов. Отступаем. Да, да, отступаем, ввиду превосходства противника.

– Где Главнокомандующий?

– Ещё час назад был на командном пункте. Там, на нашем берегу Альмы, гора есть, он с неё за битвой в телескоп наблюдал. А сейчас… Не отдав никакого приказа, отступил ввиду угрозы захвата горы. Думаю, что он уже где-то недалеко, на дороге.

Одинцов оказался прав. Уже четверть часа спустя они встретили Меншикова со свитой. Дельного разговора не получилось: Меншиков был в потрясённом состоянии и смог лишь поручить Корнилову принять меры к обороне города (как будто не об этом Корнилов устно и письменно неоднократно просил командующего, но так и не получил ни ответа, ни помощи). По поводу кораблей Меншиков высказался неопределённо: возможно, их придётся затопить, чтобы воспрепятствовать проходу неприятеля в бухту. Тотлебену, уже назначенному ответственным за все инженерно-строительные работы в Севастополе, Меншиков поручил оборудовать позиции на Инкерманских высотах, поскольку союзники непременно будут атаковать город с севера и необходимо создать для них угрозу флангового удара. Это, как выяснилось позже, тоже было проявлением полной неспособности Меншикова предвидеть развитие событий… Впрочем, понимая состояние Главнокомандующего, Корнилов и Тотлебен особенно и не настаивали на подробных указаниях, решив, что завтра, уже в Севастополе, у них будет возможность это сделать. Такой возможности у них не оказалось.

…Последнее, что сделал светлейший князь на своём командном пункте, – он написал краткую записку императору и подозвал к себе своего адъютанта Грейга. Вручив ему донесение, Меншиков сказал:

– Кроме этого расскажите государю всё, что вы сейчас видите.

…Если на левом фланге и в центре отступление было проведено хотя и с потерями, но командиры сумели вывести остатки своих частей организованно, то рядом с горой шло просто бегство – беспорядочное и бестолковое. Широко раскрытыми глазами Грейг смотрел на горы тел русских и вражеских солдат, и в какой-то момент почувствовал ужас перед тем, что и как он должен доложить императору. Ему впервые довелось быть если не участником, то близким свидетелем боя, и сразу такое побоище!

Память о сражении, семь дней непрерывной курьерской скачки, прибытие в Гатчину, чтобы немедленно попасть на приём к Николаю I, – всё это потрясло адъютанта настолько, что ему пришлось собрать в кулак своё мужество. Он вручил государю послание Меншикова и видел, как невозмутимое лицо самодержца расплывалось в растерянности. Николай с удивлением оглядывал многочисленных собравшихся, ожидавших вестей из Крыма, потом с трудом произнёс:

– Здесь сказано, что ты должен дополнить сообщение устным рассказом.

Грейг, и без того стоявший навытяжку, стал как струна и звонким молодым голосом начал говорить такое, во что ум отказывался верить, что повергало сердца в смятение, и хотелось зажать уши, только бы не слышать страшные слова.

Когда он умолк и глянул на императора, он испугался: по лицу самодержца государства российского обильно текли слёзы…

Николай подбежал, схватил Грейга за плечи и тряс его сильно и всё повторял несколько раз:

– Да ты понимаешь ли, что говоришь? Да ты понимаешь…

Царедворцы ловко смягчили удар, заговорив о том, что молодой человек слишком эмоционально воспринял первое в жизни сражение, что когда он отдохнёт после недельной скачки, то мир окрасится для него в более светлые тона… Император охотно ухватился за протянутую ему соломинку, рассердился, выбранил Грейга и отправил проспаться.

Только позже, наедине с собой, он вспомнил свои плохие предчувствия по отношению к этой высадке в Крыму и решил: случилось то, что приготовила судьба. И никто не виноват. А ведь как славно всё начиналось! Закавказье, этот… «Перваз-Бахри», Синоп, Балканы… Правда, есть ещё Аландские острова, Бомарзунд, блокада Балтийского моря… Но это всё – мелочи по сравнению с Севастополем. Нужно что-то делать…

Перед ним открылась истина: утешительные вести от Меншикова были пудрой, которой он обильно посыпа́л истинное положение вещей. А сейчас, когда никакая пудра не могла бы прикрыть зияющую рану, князь поступил так, как поступают многие врачи: сорвал повязку, чтобы процесс заживления пошёл быстрее…

И Николай Павлович успокоился.

9 сентября потерпевшие поражение войска добрались до Севастополя. Светлейший князь, генерал-адъютант его величества, адмирал, морской министр, Главнокомандующий крымскими морскими и сухопутными силами Александр Сергеевич Меншиков встретил неудачу такого масштаба впервые в жизни. Но не потому, что он был выдающимся полководцем и одерживал только победы. Да, в молодости он проявлял храбрость, но только личную. Этим всё и ограничилось. Про командные его способности говорили, что Суворов не взял бы его к себе даже унтер-офицером, а что касается моря, то он ни разу не бывал на борту какого-нибудь корабля, даже будучи уже морским министром.

Он был весь усыпан орденами, полученными не за победы, а за умелое лавирование в волнах придворных интриг, за паркетные баталии. Но, озабоченный тем, как он выглядит в глазах окружающих, он убедил всех (и в первую очередь двух императоров) в своём полководческом таланте и беспрестанно жалил своими остротами и сочинёнными им анекдотами не только своих недоброжелателей-завистников, которые вполне заслужили такое отношение, но и тех людей, которые видели и прямо указывали на его бездарность и полную бесполезность для Отечества. Увы, эти немногие протестные волны разбивались о незыблемый утёс благоволения императора, верившего в гениальность Меншикова.

Именно поэтому князь, уединившись и никого не допуская к себе, сочинял подробнейшее донесение о сражении на Альме, где говорил о подготовке (которой не было вообще) к битве и своих замыслах боевых действий (во время которых каждый сражался как умел и как мог, не имея не только общего плана, но и конкретного приказа). Он писал о никуда не годной подготовке войск, о трусости и предательстве офицеров… Он нагромождал горы лжи и клеветы для того лишь, чтобы не был задан один– единственный вопрос: а что делали лично вы пять месяцев с момента назначения в Крым? Всего лишь присылали рапорты о победах, добытых не вами, а Нахимовым, Бутаковым, Корниловым?

Была у князя удивительная способность: когда он изворачивался и придумывал свой вариант хода событий, клевеща на соратников, он постепенно проникался верой в сочинённую им «правду». И уже настоящие слёзы обиды выступали у него на глазах, и тайное сознание собственных ошибок и просчётов оборачивалось настоящей горечью от измышленных им ошибок и просчётов соратников.

Он не вспоминал о том, как вышучивалось в его окружении всего две недели назад забавное известие, которое Меншиков получил из Дунайской армии. В нём сообщалось, что союзники грузят войска на корабли и собираются идти к берегам Крыма. Да и вообще о девятом вале войны, который уже катился на Россию, никто не думал. Только Корнилов, Нахимов да вот ещё недавно появившийся Тотлебен надоедали всем своими предупреждениями и просьбами об укреплении обороны.

Как часто уже бывало, совершенно неожиданно ему в голову пришла мысль о том, что союзники попытаются отрезать южную часть Крыма от России, лишив здесь армию и помощи, и любого снабжения. Ему и в самом кошмарном сне не виделось, что Севастополь ещё не взят только потому, что союзники тоже запутались в своих предположениях о возможностях обороны города. Не могли же они допустить, что в северной своей части Севастополь прикрыт лишь одним «укреплением» – кирпичной стенкой в три кирпича, которую любое орудие уничтожило бы полностью после двух выстрелов. Не могли они допустить и то, что так часто возможно в России: из кирпича, отпущенного когда-то на строительство этой оборонительной стены, как-то сами собой построились в Севастополе кирпичные дома, а сама стена стала значительно тоньше и короче. Словом, только мужеству участников альминского сражения и немалым потерям союзников Севастополь был обязан тем, что его ещё не штурмовали…

Зародившаяся мысль о возможном окружении мгновенно привела к действиям: как всегда суетливым и понятным только самому командующему. Уже через день из города стали выходить не отдохнувшие и не долеченные солдаты и в полном походном порядке исчезать в неизвестном направлении… Следом выехал и главнокомандующий.

Конкретных распоряжений о дальнейших действиях в самом городе по-прежнему не поступило. Только перед самым отъездом Меншиков вызвал к себе по очереди Нахимова и Корнилова.

Нахимова он назначил командующим на северной, той самой оголённой стороне города, Корнилову была поручена южная сторона. Нахимов со всей своей прямотой попытался объяснить несуразность такого приказа, сказав:

– Я надеюсь, что вы не сочтёте мои слова за браваду-с. Я действительно готов умереть за Севастополь. Но я морской адмирал-с и вовсе не считаю себя способным к командованию на суше-с. Готов подчиниться любому, кого вы сочтёте возможным назначить-с командовать на южной стороне города.

Однако Меншиков воспринял эти слова как проявление ложной скромности и даже рассмеялся:

– Ах, Павел Степанович, Павел Степанович! Скромник вы наш! Вы отлично справитесь. Я приказываю вам, и этим всё сказано.

С Корниловым разговор пошёл по-другому. Когда Меншиков объявил о своём решении, Корнилов позволил себе удивлённо развести руками:

– Если армия выводится из города, то Севастополь не удержать той горсткой моряков, которая здесь остаётся.

Но Меншиков и в этом случае не изменил своего решения. На вопрос Корнилова, что делать с флотом, Меншиков ответил резко и грубо:

– Спрячьте его себе в карман!

Впрочем, спустя всего несколько дней положение сильно изменилось. Конечно, пауза, которую сделали союзники в боевых действиях, была вызвана, в первую очередь, потерями на Альме. Второй причиной стали болезни. Появившаяся холера начала косить ряды французов и англичан, у турок эти потери никто не считал. Чаще всего заболевали раненые, ослабленные солдаты и офицеры. Заболел и командовавший французскими войсками маршал Франции Арман-Жак-Леруа Сент-Арно. Он и без того был сильно болен, когда, оставив пост военного министра, возглавил экспедицию в Крым. Но когда добавилась и холера, то дни его были сочтены. Через девять дней после сражения на Альме маршал скончался.

Главная же причина была именно в том, что союзники никак не могли договориться о дальнейших действиях. Постепенно очевидное решение о штурме с севера отодвинулось из-за недостатка информации, а также из-за большой осторожности нового французского командующего. На первый план вышла идея перебросить войска на южную сторону, где более эффективно можно было бы использовать флот с его многочисленными орудиями. И это решение было принято именно тогда, когда Меншиков уходил из Севастополя с войсками. Был даже момент, когда две огромные массы людей и оружия едва не столкнулись, ничего не зная о передвижении друг друга!

Как раз тогда, когда Меншиков сочинял свой клеветнический отчёт, он отдал и распоряжение перегородить бухту, несколько кораблей просверлить и приготовить их к затоплению, морские орудия снять, а моряков отправить на защиту Севастополя. Сразу же после этого Корнилов созвал военный совет флота. Вопрос был поставлен один и самый главный: что делать дальше? Все флагманы и командиры кораблей были опытными, прошедшими через многие сражения и испытания людьми, готовыми всегда идти в бой немедленно. Так что личную свою судьбу все они уже давно положили на алтарь Отечества. И не свою судьбу собрались они решать, а судьбу флота и своей гордости – Севастополя. Корнилов пользовался огромным уважением и авторитетом и знал об этом, но, понимая важность вопроса, совершенно не рассчитывал на безоговорочную поддержку своей точки зрения. Тем не менее он заговорил – горячо и убедительно. Где-то в глубине души были у него сомнения, которые он же, как начальник штаба Черноморского флота, в полном соответствии со своим темпераментом отметал прочь:

– Флот союзников находится совсем близко – возле мыса Лукулл. Флот объединённый, численностью значительно превосходящий наш. Но превосходит он и качественно, потому что почти все корабли, не считая транспортных, у них с паровыми двигателями. Причём среди них много винтовых, а у нас таких и вовсе нет. Наши береговые укрепления находятся в таком состоянии, что не смогут удержать противника, если он предпримет попытку войти в бухту и мощным огнём своих орудий поддержать свои сухопутные войска. Все присутствующие помнят, как месяц назад мы имитировали такую попытку с целью проверки надёжности береговых батарей. И что же? Тихоходное судно с закреплённым рулём и парусами под обстрелом прошло через всю бухту, получив незначительные повреждения! За месяц ничего не изменилось. Всё так же в фортах не хватает орудий, особенно мощных. Ну, да, на Константиновской батарее мы поставили десяток бомбовых пушек, мы успели что-то исправить, но в целом оборона Севастополя с моря до сих пор держится на флоте и его артиллерии.

Именно поэтому моё предложение сводится к следующему:

флоту необходимо выйти в море к мысу Лукулл и войти в генеральную баталию с союзным флотом. На мой взгляд ситуация в большой степени похожа на распределение сил в Синопе. Неприятельский флот стоит не в боевой позиции, корабли транспортные мешают военным своей разгрузкой. По донесениям наблюдателей многие пароходы расположены так, что могут мешать друг другу при необходимости вести огонь. Из этого следует, что нас там совсем не ждут. Появившись там неожиданно, мы сможем ограничить действия противника, прижав его к берегу, что может уравнять количественный перевес. Даже неудачная атака с нашей стороны заставит противника прорываться в море, что лишит его армию поддержки боеприпасами и продовольствием. Кроме того, при таком неблагоприятном для нас исходе наши корабли могли бы идти на абордаж и, погибая с честью и славой, уничтожить врага, взорвав его и себя!..

Члены совета были взволнованы словами вице-адмирала. Подкупали искренность и ясность взгляда на истинное положение вещей. И всё же… Каждый имел свою точку зрения на такую ситуацию, она уже давно стала предметом обдумывания и споров, и разговоров между морскими офицерами. Контр-адмирал Истомин вспоминал, как недавно, всего несколько дней назад, они разговаривали об этом с другом и помощником, капитаном первого ранга Павлом Александровичем Перелешиным, тем самым, который заслужил в синопском бою на «Париже» повышение в звании и орден. Владимир Иванович тогда высказал мысль о том, что силами флота удержать Севастополь не удастся. Перелешин согласился, добавив, что на эту тему говорил и с Михаилом, старшим братом, командиром «Мидии», и он тоже придерживается той же точки зрения. Собственно говоря, это единодушие не было удивительным. В Севастополе все знали выходцев из костромских лесов Перелешиных: это большое семейство уже дало России немало отличных моряков, из них несколько в разных чинах служили в Севастополе.

Первым решился высказаться капитан первого ранга Зорин, командир линейного корабля «Серафил». Он, сразу поддержав распоряжение Меншикова, сформулировал суть возражений Корнилову:

– Нужно часть старых кораблей, парусных кораблей, затопить у входа в бухту, сделав её недоступной для вражеских пароходов, а моряков отправить на берег, на строящиеся бастионы…

По мере того, как высказывались члены совета, становилось ясно: чаша весов склонилась не в пользу Корнилова. Владимир Алексеевич помрачнел и сидел, не поднимая головы. Когда все предложения были изложены, он посмотрел на присутствовавших каким-то отрешённым взглядом и сказал:

– Решительно не согласен с преобладающей точкой зрения. Я донесу содержание этого обсуждения до главнокомандующего и попытаюсь склонить его к своему предложению. В любом случае я не сомневаюсь, что все мы честно исполним свой долг, какое бы испытание ни послала нам судьба.

…Но надежды Корнилова оказались напрасны. Меншиков твёрдо настаивал на затоплении кораблей.

Корнилов был потрясён. Как?! Противник мечтает уничтожить русский флот, а ему, русскому моряку, приказывают самому, своими руками совершить это убийство. И именно ему, человеку, который вслед за Лазаревым, вместе с Нахимовым, Бутаковым и многими другими так много сил вложил в создание, обустройство и боеспособность флота, в следование петровским традициям! И приказывает человек, который никогда ничего не сделал для усиления его, укрепления!

Корнилов стоял напряжённо, мысли лихорадочно бились в голове, впервые за очень долгое время он растерялся, не мог даже допустить мысль, что понял всё услышанное правильно.

Меншиков, всегда славившийся умением никак не проявлять истинное своё отношение к чему бы то ни было, на сей раз позволил себе торжествующе улыбнуться: этот выскочка, любимец многих даже при дворе, получит щелчок по носу. Он буквально загнан в угол. В эту минуту меньше всего князя интересовала суть вопроса. Он не знал, например, что союзники уже давно просчитали такой вариант и пришли к выводу, что достаточно интенсивная бомбардировка мест затопления кораблей очень скоро превратит их в обломки даже под водой и препятствие для входа в бухту будет устранено. Он и не пытался обдумать предложение Корнилова, о котором более ста лет потом будут спорить историки и находить в нём возможности избежать поражения Севастополя. Зачем всё это? Интересно, что он скажет ещё в пользу своего плана?

– Выходить в море и нападать на противника категорически запрещаю. Топите корабли.

А Корнилов уже понял, что решение Меншиковым принято окончательно. Но исполнить приказ было выше его сил. Он прекрасно понимал, что следует за невыполнением приказа в военное время, И всё же… Корнилов сказал:

– Имею честь сообщить, что как вице-адмирал и генерал-адъютант исполнение этой последней меры я на себя не приму!

Меншиков был взбешён:

– Ну, что ж. В таком случае я возложу это поручение на вице-адмирала Станюковича. А вам, генерал-адъютанту Корнилову, я предлагаю немедленно выехать на службу в Николаев!

Меншиков жаждал неподчинения, скандала, он ожидал каких-то резких слов или поступков, но Корнилов устало сказал:

– Остановитесь. Это самоубийство – то, к чему вы меня принуждаете… Но чтобы я оставил Севастополь, окружённый неприятелем, – невозможно! Я готов повиноваться вам!..

…Через день, с самого утра, в самом узком месте входа в бухту началось затопление нескольких кораблей. Все, кто наблюдал, как это происходило, уже знали приказ вице-адмирала Корнилова и передавали содержание его другим:

«Товарищи! Войска наши, после кровавой битвы с превосходным неприятелем, отошли к Севастополю, чтобы грудью защищать его. Вы пробовали неприятельские пароходы и видели корабли его, не нуждающиеся в парусах? Он привёл двойное количество таких, чтобы наступать на нас с моря. Нам надо отказаться от любимой мысли – разразить врага на воде! К тому же мы нужны для защиты города, где наши дома и у многих семейства.

Главнокомандующий решил затопить пять старых кораблей на фарватере: они временно преградят вход на рейд и вместе с тем… усилят войска. Грустно уничтожить свой труд! Много было употреблено нами усилий, чтобы держать корабли, обречённые жертве, в завидном свету порядке. Но надо покориться необходимости! Москва горела, а Русь от этого не погибла!»

Чуть позже появился более суровый и практичный приказ Нахимова:

«Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизона; я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из нас будет драться как герой; нас соберётся до трёх тысяч, сборный пункт на Театральной площади».

…А в городе рассказывали о том, как Павел Степанович не соглашался ни с какими доводами в защиту приказа Меншикова, и как рассердился он в связи с этим приказом, сказав: «Это всё проклятая дипломатия-с!»

Бомба, заложенная Меншиковым, когда он назначил двух командующих обороной города с равными правами, не взорвалась. Если бы на месте Корнилова и Нахимова были другие люди, то вполне возможно выплыли бы наружу какие-то внутренние несогласия и противоречия, что просто мешало бы эффективно вести оборону. Можно было даже предположить, что именно такого исхода ожидал Меншиков в ближайшем будущем. Но… Так не случилось, хотя трудно представить себе более разных людей, чем назначенные командующие.

Блестящий ум, способность организовать всех окружающих, увлечь их за собой, очень высокая образованность, особенно по части новейших достижений науки и техники, красота внутренняя и внешняя – всё привлекало к Корнилову людей.

Нахимов был угрюмоват, суров, внешне непривлекателен, замкнут, но абсолютно полное презрение к опасности и высочайшая самоотверженность отличали его среди всех. Недостаток широкого образования он восполнял дотошным знанием основной своей профессии военного моряка, что не раз доказывал блестящими победами, добывая которые стяжал он славу, народное матросское уважение и прозвище – по форме грубоватое, пожалуй, но по сути даже почётное: Нахимов-бесшабашный.

И вот при такой разнице в характерах Корнилов и Нахимов были настоящими друзьями и понимали друг друга, как никто другой. При равном положении редко можно найти пример того, чтобы один товарищ сам назначил себе в руководители другого, а именно это произошло вскоре после начала осады Севастополя: Нахимов, отлично чувствовавший недостаток своих теоретических знаний и образования, сам упросил Корнилова, чтобы он один возглавил оборону всего города, что было вызвано в тот момент острой необходимостью. Именно тогда перед войсками были произнесены Корниловым слова, которые вошли в историю как образец высокого служения Отчизне:

– Товарищи! На нас лежит честь защиты Севастополя, защиты родного нам флота; будем драться до последнего! Отступать нам некуда – сзади нас море! Всем начальникам частей я запрещаю бить отбой; барабанщики должны забыть этот бой.

Если кто из начальников прикажет бить отбой – заколите, братцы, такого начальника; заколите и барабанщика, который осмелится бить позорный бой.

Товарищи, если б я приказал ударить отбой, не слушайте; и тот из вас будет подлец, кто не убьёт меня!

…Тогда же появился приказ Нахимова, содержавший совсем не приказные слова:

«Матросы! Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного края, Севастополя и флота! Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. Мы сдружились давно. Я горжусь вами с детства. Отстоим Севастополь».

И вот сейчас севастопольцы стояли по берегам бухты и молча смотрели на то, как один за другим погружались в воду корабли. Да, среди них, действительно, были уже устаревшие, подлежавшие списанию, но всё равно – в них были вложены душа и труд черноморцев-севастопольцев, и на глазах многих из них блестели слёзы… Несмотря на то, что пока основная часть флота была цела, невредима и готова защищать город, каждый понимал, что морской части этой войны уже не будет. Начиналась война сухопутная, в которой придётся участвовать не только армии, но и морякам, и всем горожанам…

…Шли дни, когда не оказалось в Севастополе ни одного человека, который ничего не сделал бы для его обороны. Оборонительные укрепления по плану ставшего уже полковником Тотлебена возникали с фантастической быстротой, потому что не было нехватки рабочих рук – землекопами и переносчиками тяжестей становились и женщины, и дети. Эдуард Иванович, как метеор, носился от бастиона к бастиону. Он был похож на мага со своими математическими выкладками, он был непонятен, потому что за горами камней и земли, брёвен и досок только он один видел, во что они превратятся через несколько дней и как они будут работать, защищая солдат, матросов да и город, в конце концов! Тотлебен вызывал искреннее восхищение севастопольцев тем, что одно за другим вокруг города стали подниматься укрепления, при одном виде которых становилось понятно: Севастополь с наскока уже не возьмёшь!

Меншиков со своим непонятным стоянием в стороне и ожиданием неизвестно чего постепенно отдалялся в сознании людей: то ли это войско с главнокомандующим есть, то ли нет…

Он и ушедшие с ним полки существовали как-то отдельно от Севастополя: вести от Меншикова воспринимались как вести, например, из Петербурга или с Кавказа, несмотря на то, что тот находился рядом, в том же Крыму. Но те войска уже смотрелись как далёкие, потому что не находились в осаде.

До конца сентября настроение у Корнилова менялось от жертвенно-обречённого к уверенному в возможности выстоять до прихода помощи из России. Он не мог представить себе, что такая помощь и не предполагалась, и вопрос её оперативной отправки вообще не рассматривался. Такое не укладывалось у него в сознании, поэтому он был уверен и деловит, подвижен, весел и дерзок.

Уже через два дня после обсуждения вопроса о затоплении кораблей и острого разговора с Корниловым Меншиков отправил в Севастополь капитана Лебедева, поручив ему быть его глазами в городе, разузнать о том, что делается для его обороны. Корнилов разрешил капитану присутствовать на очередном заседании военного совета, цель которого он умышленно вызывающе сформулировал так: «Что предпринять по случаю брошенного на произвол судьбы князем Меншиковым Севастополя?»

Услышав такую формулу, Лебедев насторожился, но присутствовавшие стали расспрашивать его самого: чем сейчас занимается армия, что делает сам Меншиков, ведутся ли хоть какие-нибудь боевые действия против союзников?

Когда расспросы закончились, Нахимов, дабы не переносить лично на капитана пренебрежительный характер вопросов и смягчить ситуацию, сказал:

– А светлейшему скажите-с, что мы собрали совет и что здесь присутствует наш номинальный военный начальник, старейший из всех нас в возрасте-с и чине генерал-лейтенант Моллер, коего ввиду его полной бесполезности-с я охотно променял бы на…

В комнату со срочным сообщением вошёл мичман Костырев. Нахимов указал на него:

– Вот на этого мичмана-с.

Генерал Моллер, начальник Севастопольского порта, с трудом расслышав своё имя, попытался встать, но поняв, наконец, о чём речь, заявил:

– В связи со сложным положением я полностью подчиняюсь младшему по чину вице-адмиралу Корнилову.

Когда капитан Лебедев вышел, Корнилов оперся обеими руками об стол:

– А теперь прошу докладывать и предлагать.

Предложения посыпались одно за другим.

…Уже давно Владимир Алексеевич взял себе за привычку ежедневно делать записи в дневниковую тетрадь. Это были впечатления дня, какие-то наблюдения, выводы, мысли, которые не было нужды выкладывать на людях… В этот поздний вечер он по привычке полистал предыдущие страницы, чтобы проверить себя, свою реакцию на какие-то события:

«Должно быть, Бог не оставил ещё Россию. Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошёл на Севастополь, то легко завладел бы им»…

«О князе самые сбивчивые слухи. Что будет, то будет, а надо брать меры. Если князь отрезан и к нам опоздает?..»

«Целый день занимался укреплением города и распределением моряков… Итого у нас наберётся 500 резервов Аслановича и 10 000 морских разного оружия, даже с пиками. Хорош гарнизон для защиты каменного лагеря, разбросанного на протяжении многих вёрст и перерезанного балками так, что сообщения прямо нет!»

«…Что будет, – то будет, положили стоять; слава будет, если устоим; если же нет, то князя Меншикова можно назвать изменником и подлецом; впрочем, я всё не верю, чтоб он предал. По укреплениям работа кипит, даже усердствуют.

Войско кипит отвагой, но всё это может только увеличить резню, но не воспрепятствовать входу неприятеля.

О князе ни слуху ни духу»

«Князь должен дать отчёт России в отдаче города. Если бы он не ушёл бог весть куда, то мы бы отстояли. Если бы я знал, что он способен на такой изменнический поступок, то конечно никогда бы не согласился затопить корабли, а лучше бы вышел дать сражение двойному числом врагу.

Хотим биться донельзя, вряд ли это поможет делу. Корабли и все суда готовы к затоплению: пускай достанутся развалины. Вечер – в чёрных мечтах о будущем России»…

«О князе ни слуху ни духу… Укрепляемся сколько можем, но чего ожидать, кроме позора, с таким клочком войска, разбитого на огромной местности при укреплениях, созданных в двухнедельное время…»

«Неужели все войска похожи на армию князя Меншикова, а Меншиков состоит в числе лучших генералов!»

…Перечитывая эти записи, Владимир Алексеевич думал о том, что в этот сентябрь вместилось так много… не боевых действий, а труда! Труда изнурительного, ежедневного, интенсивного, труда добровольного, сознательного, когда каждый понимал: не сделаем – погибнем.

Тогда Корнилов получал донесения о том, что в стане противника тоже шли приготовления угрожающего характера: к Балаклаве и Камышовой бухте, где стояли англичане и французы, один за другим подходили грузовые пароходы и выгружали, выгружали… Выгружали, в том числе, и осадные орудия. Но – ещё одна запись в дневнике:

«Наши укрепления принимают более и более грозный вид, на некоторые вытащили бомбические 68-фунтовые пушки… мы можем надеяться отстоять сокровище, которого русская беспечность чуть было не утратила».

В конце месяца гарнизон удалось пополнить за счёт всё-таки «выбитых» Корниловым у Меншикова трёх полков и двух батальонов черноморцев. Вспомнилось, как он сам вздохнул с облегчением: теперь можно было укомплектовать бастионы оружием и людьми. Этим деятельно занялся Нахимов, который чувствовал себя на бастионах, как у себя на своём корабле, – хозяином, который отвечает за всё. И в результате сложения всех этих усилий сегодня, в первых числах октября, в гарнизоне уже 35 тысяч человек, а укрепления вокруг города продолжают трудами Тотлебена, Нахимова, Истомина и тысяч защитников Севастополя расти и расширяться…

Только радоваться этому мешает какое-то смутное предчувствие неожиданностей и неприятностей. Корнилов каким-то шестым чувством получил твёрдое знание о том, что вот-вот должен произойти взрыв, и война под Севастополем из приготовительной стадии резко перепрыгнет в стадию горячую, смертельную, будет пересечена линия между жизнью и смертью…

Сегодня уже поздно. Это может случиться завтра.

Сделав запись, Владимир Алексеевич взялся за письмо домой. С женой Елизаветой Васильевной и своими детьми (их у него было пятеро) виделся теперь он редко и всячески старался улучить минуту для письма. Вот и сейчас он сообщил последние новости от общих знакомых, о положении в городе:

«День прошёл спокойно, но это не мешает и их и нашей работе, всё укрепляемся и укрепляемся. Бог да хранит Вас. Благословляю Вас, весь Ваш», – закончил он письмо, подписался.

Спохватился, что в начале письма забыл поставить дату, и написал: «4 октября 1854 года».

Явился с докладом капитан-лейтенант Попов. Выслушав его и поставив задачу по снабжению бастионов снарядами на завтрашний день, Корнилов вдруг подошёл к нему и сказал убеждённо:

– Завтра будет жаркий день, англичане употребят все средства, чтобы произвести полный эффект. Боюсь, – будут большие потери, ведь наши ещё не были под сильным обстрелом, к этому ещё нужно привыкать. Но я уверен: наши молодцы скоро устроятся; без урока же сделать ничего нельзя. А жаль… Многие из нас завтра слягут…

Услышав в словах Корнилова горькую ноту, взволнованный Попов стал говорить что-то о том, что, конечно, все мы под Богом ходим, но и поберечься-то тоже надо, особенно командующему.

– Да и сам государь велел вам беречь себя!

Корнилов недоумённо посмотрел на офицера:

– Не время теперь думать о безопасности; если завтра меня где-нибудь не увидят, то что обо мне подумают?

Попов ушёл. Владимир Алексеевич глянул на свои золотые часы с боем: до утра оставалось шесть часов.

…Он был уже на ногах, когда загремели орудийные залпы. Нет, это была не обычная перестрелка или пристрелка батарей. Гул всё ширился, сливаясь в один сплошной звук, вот и наша сторона стала отвечать: всё чаще и чаще, две волны будто ударялись друг о друга и падали с небес на землю, на город, на всех его жителей. Стреляли на севере и на юге, стреляли из-за линии обороны, стреляли с берега и с моря. Ошеломлённые такой мощью люди не сразу понимали, – что это такое, что делать, куда укрыться? Паники на улицах не было, но шло непрерывное движение людей, которые уже стряхнули с себя наваждение первых минут и приняли для себя решение, – что именно это такое и что делать. Мысль об укрытии была подавляющим большинством отвергнута как мешающая действовать. Корнилов на своём коне бешено мчался по улицам, рядом, чуть отстав, скакал капитан Жандр – флаг-офицер, помощник, телохранитель, друг. Остальные всадники немногочисленной свиты чуть отстали, и немудрено – за таким наездником, как Корнилов, угнаться было трудно.

Командующий направлялся в первую очередь на четвёртый бастион. Почему-то в него закралось сомнение в благополучии этого укрепления, хотя накануне он был там и видел деятельные работы и офицеров, которых всех знал как толковых и опытных. Видел и солдат, трудившихся без устали. Многие из них отказывались смениться, отработав помногу часов в тяжёлых условиях. Но Корнилов по самому началу обстрела определил, что удар был нанесён в первую очередь именно четвёртому бастиону, а потому и стремился скорее туда попасть.

Доложили, что по бастиону ведут огонь и французские, и английские батареи. Корнилов приказал сопровождающим оставаться на месте, а сам пошёл вдоль орудий. Разговаривал с солдатами, задавал вопросы. Обычное поведение высшего офицера в обычной обстановке. Но он – высокий, прямой, с умным взглядом и лёгкой улыбкой – шёл не на плацу, не на учениях, а под летевшими бомбами, шёл спокойно и невозмутимо между разрывами, подходил к орудию, спрашивал:

– Все целы?

Ему отвечали. Мрачнел при известии об убитых. Шутил, чтобы приободрить:

– Тут за бастионом наша батарея у вас над головами стреляет. Не беспокоит? Может, пожалеем англичан, скажем, чтобы наши стрелять перестали? А?

– Так ведь, ваше высокоблагородие, вместе стрелить поспособней будет! Вместе, глядишь, и задавим этого наглийца!

– Верно! Давите его, наглийца этого, чтоб неповадно было на Россию-матушку войной идти!

Во всех таких разговорах не было ни грана показного, не было артистизма, фальши. И все это чувствовали. И все за это любили Корнилова…

На пятый бастион попасть оказалось ещё труднее. Французы почему-то перенесли огонь на склон холма между бастионами, видимо, заподозрив, что там могут оказаться скрытые батареи. Скакать по склону, где непрерывно гремели взрывы, конь Корнилова явно отказывался, всё его естество чувствовало опасность, и он никак не мог себя заставить выскочить на открытое пространство. Капитан Жандр, стоявший рядом с вице-адмиралом, с удивлением услышал, как Владимир Алексеевич склонился к конскому уху и сказал негромко:

– Ну что? Страшно? А думаешь, мне не страшно? Но надо, голубчик, надо!

После чего Корнилов легко вскочил на коня и тронул поводья, сказав Жандру:

– Не люблю, когда меня не слушают.

И помчался по склону, полностью положившись на удачу.

Прибыв на пятый бастион, они увидели примерно ту же картину, которая только что была на четвёртом: между разрывами бомб и вездесущей картечи, которая уже выкосила половину орудийной прислуги, расхаживал Нахимов, одетый точно так, как обычно был одет на корабле, – в чёрный сюртук с золотыми адмиральскими эполетами, со шпагой и головным убором, сдвинутым на затылок. Он всегда считал, что знаки различия даже в самом сумасшедшем бою должны быть видны, чтобы матросы видели – их командир с ними.

Обнялись. Нахимов коротко доложил положение. Корнилов тут же написал рапорт Главнокомандующему о неожиданно изменившейся ситуации.

«Его светлости князю Александру Сергеевичу Меншикову. 5 октября, 9 часов.

Со светом открылась взаимная канонада 4 и 5 №, более всех терпят 4. Анфилируется англичанами и французами. Покуда наши артиллеристы стоят хорошо, но разрушено порядочно. Войска укрыты. К несчастью – штиль, и дым стоит кругом. Боюсь штурма. Впрочем, все меры взяты. Остальное в руках Божиих… В. Корнилов.

P. S. Неприятельский огонь направлен, как я сказал, на батареи, но много бомб падает и в городе».

Уже через несколько минут Корнилов с Нахимовым стояли на наблюдательной площадке в углу бастиона и смотрели, как и где падают русские бомбы. Потом оба начали поправлять наведение орудий. Рядом рвались снаряды, гибли солдаты, уносили раненых. К забрызганному кровью Корнилову подошёл офицер и попросил разрешения обратиться от имени солдат, его подчинённых. Получив разрешение, сказал:

– Мне поручено передать вам просьбу подумать о своей безопасности. Офицеры и солдаты в какой-то степени даже обижены тем, что вы лично приехали на бастион, многие видят в этом недоверие к тому, как они выполняют свой долг.

Корнилов удивлённо переспросил:

– Долг? Да, вы честно выполняете свой долг. Но почему же вы не позволяете выполнить свой долг мне?

В результате трагической ошибки с огромными дурными последствиями или же в результате меры единственно необходимой, так или иначе, но союзники безо всяких усилий со своей стороны добились одной из главных своих целей: русский флот в значительной части перестал существовать. Остались разоружённые уставшие корабли, пушки с которых пополнили арсеналы фортов с пустыми бойницами, а частью перешли на пароходы, делая их более боеспособными и грозными. Живая часть флота получила возможность прикрывать фланги обороняющихся и подавлять батареи противника. Ограничивала возможности бортовой артиллерии только дальнобойность орудий.

Командир парохода «Владимир», прославленный Григорий Иванович Бутаков, уже несколько дней отправлял лейтенанта Титова на высокие точки вокруг города на артиллерийскую разведку. Титов, всегда славившийся своей дотошностью, приносил точнейшие сведения о местоположении кораблей противника, данные всё накапливались, а Бутаков делал необходимые расчёты. В утро начала бомбардировки, оба они сидели в капитанской каюте над картой. Бутаков отмерял циркулем досягаемость целей, вздыхал:

– Надо бы поближе подбираться, но мы заперты затопленными кораблями. По-другому нам их не достать. Есть, правда, одна идея… Надо попробовать.

С началом бомбардировки Бутаков даже вроде бы обрадовался: у него появилась возможность на деле проверить свои соображения. Вскоре на соседних кораблях заметили, что «Владимир» стал крениться на борт. Начавшееся было беспокойство по этому поводу быстро погасло, когда стало видно, что на корабле всё спокойно, идёт подготовка к стрельбе. При первом же залпе «Владимира» опытные командиры сразу поняли замысел Бутакова: увеличив крен, он тем самым сразу изменил траекторию полёта снарядов – они летели теперь чуть ли не в полтора раза дальше! Увеличение угла возвышения с помощью искусственного крена корабля было впервые применено именно во время первой бомбардировки Севастополя и с этого момента использовалось всеми кораблями.

Артиллерийская дуэль с кораблями противника в тот день показывала преимущество обороняющихся: были повреждены несколько кораблей противника, некоторые из них – серьёзно, до такой степени, что союзникам пришлось эвакуировать их в Константинополь. На кораблях погибли несколько сотен человек. У русских потерь было гораздо меньше. В разгар перестрелки Бутаков подозвал Титова:

– Вот донесение Корнилову о ситуации. Кроме того, здесь мои расчёты. Я думаю, что мы вполне можем стрелять и по целям вне прямой видимости.

– Это как, Григорий Иванович?

– А между прочим, это вы мне, Володя, и подсказали, когда нарисовали положение кораблей противника. В большинстве они для нас пока недосягаемы, поскольку скрыты холмами. Но мы их будем доставать! Более того – здесь мои чертежи, из которых видно, что при некоторых переделках орудийных лафетов мы сможем вести огонь на ходу, без остановки для стрельбы. Пусть Владимир Алексеевич видит, что головы у нас продолжают работать! Так что, лейтенант, берите гичку, двух матросов и отправляйтесь в город, найдите командующего…

На этих словах где-то за городом поднялся гигантский столб огня и дыма, за которым последовал мощный звуковой удар, который перекрыл даже непрерывную канонаду. Бутаков встрепенулся, стал в подзорную трубу смотреть туда, где шёл самый горячий бой между батареями. Бутаков посуровел:

– Дай бог, чтобы это не у нас… Наверно, склад пороховой. Но я думаю, что у противника. Тогда это большая удача. Идите, Титов!

…С шестого бастиона Корнилов на несколько минут вернулся домой: нужно было отдать необходимые распоряжения, прочесть донесения с мест. Потом вычистил мундир, смыл с лица брызги чужой крови. В последний момент оглядел комнату: всё ли сделал, ничего ли не забыл? Увидел шашку, висевшую на стене. Подошёл. Снял её. Медленно вытянул наполовину из ножен клинок, задумчиво посмотрел на затейливые изгибы на металле. Негромко сказал:

– Реникса, реникса…

Подозвал денщика, чтоб помог пристегнуть. Тот одобрил:

– Вот это правильно. Никогда не помешает. Мало ли что.

Уже выходя, увидел капитана Христофорова, который должен был отправиться в Николаев. Достал свои золотые часы, отдал ему:

– Передайте, пожалуйста, Елизавете Васильевне. Они должны принадлежать старшему сыну; боюсь, чтобы их здесь не разбить…

Взлетел в седло, сказал второму флаг-офицеру Крюднеру:

– На Малахов курган.

Крюднер, только что оттуда вернувшийся, задержал Корнилова, сообщив о том, что возглавляющий оборону на кургане Истомин просил его не приезжать туда ни в коем случае. Корнилов кивнул головой:

– Хорошо. Там видно будет.

…Лейтенант Титов выскочил на берег, матросам в гичке велел сушить вёсла до его возвращения и пошёл к дому, где размещался Корнилов. Да, это была уже далеко не прогулка по мирному городу: непрерывный грохот сопровождал любого, кто в этот день должен был оказаться на улице, да и сами улицы были далеко не безопасны, потому что время от времени, словно желая испытать горожан, прилетали бомбы и лопались оглушительно, взрывались конгревовы ракеты, летевшие по большей части туда, куда хотелось им лететь, а не туда, куда их послали. Кое-где уже обрушивались здания, и, идя по улице, не лишне было задуматься: какая сторона более безопасна, с какой стороны может прилететь смерть.

Никто в тот день и не подозревал, что высококультурные европейцы именно здесь и сейчас испытывают на этих русских варварах новый принцип войны, который потом будет принят на вооружение, и в двадцатом и двадцать первом столетии будет применяться широко и свободно цивилизованными убийцами.

Русские сильны в единоборстве? Русские побеждают в штыковых атаках? А мы не будем вступать с ними в контакт! Мы не будем жалеть снарядов, бомб и всего, что несёт смерть, и будем забрасывать непокорных тысячами тонн убийственного металла до тех пор, пока не будет сломлен сам дух обороняющихся, пока противники сами не поймут бессмысленность сопротивления. Да и вообще – легче уничтожать города и крепости, если не видишь жертв, если сознаёшь, что реки крови этих недочеловеков не стоят капли крови европейской, американской или ещё какой-нибудь. И если солдатами и офицерами ещё соблюдались неписанные правила по отношению к раненым, пленным, женщинам и детям, то правительствами и высшими чинами чванливой Европы именно с этой войны все условности и остатки рыцарства были отброшены как ненужные. Стало можно делать всё! Именно с этой войны идеологически начинались отравляющие газы на Ипре, Герника и разрушение Сталинграда, блокада Ленинграда, тотальная бомбардировка Дрездена, атомные бомбы в Хиросиме и Нагасаки, оранжевая смерть в джунглях Вьетнама, все ковровые бомбардировки всех последующих войн, которые чаще всего будут вестись против заведомо слабого противника.

Всего полтора месяца назад был проделан самый первый опыт: десять дней огромный соединённый флот Великобритании и Франции уничтожал всеми своими силами на Аландских островах, между Швецией и Финляндией недостроенную крепость Бомарзунд с русским гарнизоном, который был вдесятеро меньше нападавших и всё же стоял, пока не закончились все боеприпасы. И вот теперь – Севастополь…

Когда Титов подошёл к дому Корнилова, ему объяснили, что командующий только что, несколько минут назад уехал на бастионы. Собирался вначале на Малахов, но потом вроде передумал, во всяком случае точно никто не знает, где его искать.

Огорчённый Титов стоял у входа, когда пожилой денщик тронул его за плечо:

– А ты, сынок, на третий попробуй податься. Они сегодня там ещё не были. Всё на другом краю. Дома появились, ничего откушать не изволили, и сразу туда… Шашку только взял и ушёл.

Титов вздрогнул:

– Какую шашку?!

– Да – какую… Обнакавенную.

– Толком отвечай, старик!

– Да какая на стенке у него висела, ту и взял.

– С бе-лой ру-ко-ят-кой?!

– Да навроде костяной… Никогда не брал, а сегодня, видать, понадобилась. Первый раз прицепил…

…Будто рядом взорвалась бомба. Оглушённый сказанным, Титов даже долгое время спустя не мог восстановить в памяти: что он делал в первые минуты после страшного известия. Наверно, он суетился, не зная, что предпринять, наверно, бросился искать коня, потом нашёл его, это уже наверняка, потому что опомнился он уже верхом, уже гнал коня на третий бастион, уже разрывы снарядов были всё ближе и ближе. Почему-то вспомнилось, что именно сегодня – ровно одиннадцать месяцев, как погиб Железнов…

По дороге узнал, что Корнилов всё же оказался на четвёртом, самом близком к англичанам и французам, с самого начала наиболее губительном бастионе, где непрерывно менялся состав орудийной прислуги, где земля, дым и огонь стояли сплошной стеной. Всё это увидел Владимир Николаевич сам, озираясь по сторонам и пытаясь найти хотя бы одно узнаваемое лицо. Офицер, показавшийся знакомым, прокричал, что Корнилов только что здесь был. Командующий считал, что обстрел так силён от того, что французы будут пытаться атаковать именно этот бастион.

– А потом ему сказали, что на третьем сейчас жарче всего, прислугу уже несколько раз меняют! Там англичане промедлили вначале, а сейчас бьют во всю силу. Так что теперь, лейтенант, он там вместе с Тотлебеном!

…А Корнилов с Тотлебеном, действительно, были на третьем бастионе некоторое время. Корнилову пришлось напрячь голос, чтобы солдаты услышали его слова:

– Ребята! Товарищи ваши заставили замолчать французскую батарею, постарайтесь сделать то же!

Тотлебен в это время выскочил на бруствер, в который непрерывно били ядра, понаблюдал за стрельбой и усмотрел ошибку в прицеливании наших пушек. Он остановил стрельбу, внёс поправки, велел не частить в стрельбе, а наводить точнее, чтобы каждый выстрел был «действительным».

Корнилов настоял на переходе на Малахов курган. Его пытались отговорить, но он непреклонно двинулся туда, и даже не по дороге, которая была хоть немного скрыта от противника, а вдоль траншеи, чтобы солдаты видели, что их командующий здесь, с ними…

Со стороны кургана, которая не просматривалась из окопов противника, Корнилова встретил выстроившийся в шеренгу возле каменной башни один из флотских экипажей. Моряки кричали «ура!». Корнилов остановил их:

– Будем кричать «ура», когда собьём английские батареи!

Батарей, бивших по башне, было три. Огонь всё усиливался, кругом лежали раненые. Выслушав доклад Истомина, Корнилов повернулся к Жандру:

– Ну, что ж, сейчас поедем в Ушаковскую балку, к Бутырскому и Бородинскому полкам, потом можно домой.

Флаг-офицер попытался отговорить Владимира Алексеевича, но безуспешно – тот направился к лошадям. Пролетели ядра – одно, второе… Корнилов посмотрел туда, откуда они летели, и вдруг увидел:

Оттуда

прямо на него

летело тёмное пятно

он понял —

это смерть

это её голова

летит к нему!

Громкий голос прозвучал в адском дыму и копоти, туче осколков, во всепожирающем пламени:

– Всё.

…Ядро попало прямо в шашку, висевшую у Корнилова на боку, переломило её пополам, раздробив верхнюю часть ноги и низ живота. Когда к нему подбежали, он успел сказать на непонятном языке какое-то слово «реникса»; узнав подбежавших, сказал им:

– Отстаивайте же Севастополь!

И потерял сознание. В себя пришёл лишь на перевязочном пункте. У него должны были быть невероятные боли, но никто не слышал его стонов. Через некоторое время боли стали совсем нестерпимыми. Корнилов вскрикивал, приходил в себя, сказал сопровождавшему его капитану Попову:

– Не плачьте, Попов. Скажите всем, как приятно умирать, когда совесть спокойна…

Его пытался как-то успокоить Истомин:

– Тяжёлая рана, Владимир Алексеевич, но вы одолеете её, не смертельная она, наверно!

Говорил, твёрдо зная, что всё уже кончено, что уже никакая сила не спасёт любимца Севастополя. Корнилов чуть заметно покачал головой и сказал еле слышно:

– Нет, туда, туда… – он показал глазами на небо. – К Михаилу Петровичу…

Услышав имя Лазарева, Попов вскинул голову. Корнилов заметил движение, сказал ему:

– Неужели вы меня не знаете? Смерть для меня не страшна; я не из тех людей, от которых надо скрывать её. Передайте моё благословение жене и детям. Кланяйтесь князю и скажите генерал-адмиралу, что у меня остаются дети…

Потом он затих и лежал неподвижно и молча, сдерживая стоны. Услышав какой-то разговор у входа, спросил доктора Павловского – что там. Тот вернулся через минуту:

– Там лейтенант Львов пришёл, порадовать вас: английские батареи сбили, и всего только два орудия теперь обстреливают курган.

…Снаружи, действительно, стало тише. И все, кто находился в помещении, услышали, как Корнилов, собрав все силы, прошептал дважды:

– Ура. Ура.

И умер.

Всеобщий стон разнёсся над башней, над Малаховым курганом, над Севастополем. Он летел по линии обороны, и люди, услышав скорбную весть, прятали лица. Нахимов сумел проститься с другом только вечером. И страшно было видеть его, несгибаемого и сурового, – с заплаканными глазами.

Светлейший князь Александр Сергеевич Меншиков на похороны вице-адмирала, героя обороны Севастополя прибыть не удосужился.

…В день гибели Корнилова все так были потрясены этим трагическим событием, что никто не обратил внимания на мелкий, незначительный эпизод: уже после смерти Владимира Алексеевича на курган прискакал морской лейтенант с пакетом для вице-адмирала. Узнав о его гибели, он обхватил голову руками, раскачивался и повторял:

– Не успел, не успел!

Потом, совершенно обезумевший, он ходил и спрашивал всех, где шашка Корнилова. Ему говорили, что шашка сломана, её отбросили куда-то прямо на месте ранения, и лейтенант обшаривал всё вокруг до тех пор, пока не нашёл ножны и клинок, сломленные пополам. Он поднял их к небу и потрясал обломками, и кричал что-то, и проклинал кого-то, и повторял неизвестное слово ре-ник-са… Его спеленали, чтобы успокоить, а шашку снова выбросили.

Дня через два кто-то поднял обломки, и они пропали, никто не знал – куда…