В Караклисе, провожая Железнова в дорогу до Александрополя, майор, с которым и познакомились-то часа два назад, на вопрос об опасностях пути ответил просто:

– Здесь уже не шалят. Тут мы прочно стоим, народ турок боится, в русских защиту видит. – И добавил: – А что до всего прочего, так дорога недолгая. Горы, конечно, но не отвесистые. Воду здесь пить можно любую – сверху стекает льдяная и снеговая, так что запас брать не нужно. С погодой вам повезло – солнышко сегодня. Не сейчас, конечно, но здесь дожди очень часто идут. Караклис называют даже мочевым пузырём этих мест… С богом, Григорий Иванович! А ружьишко-то на всякий случай приторочьте к седлу – неровён час… Вы человек морской, к нашей земной жизни не привыкли.

Железнов обиделся:

– С чего это вы взяли?

Майор улыбнулся – открыто, без каверзы:

– А что тут непонятного? Я уже по тому, как вы верхом едете, сразу увидел, ещё издали: не из здешних мест человек, и не армейский. Мы тут за время войны пообвыклись, попритёрлись к окружающим обстоятельствам… Здесь, понимаете ли, это вот слияние с горами, с обычаями порой жизни стоит. Вы в вашем мундире, да ещё если на фоне снега, – отличная мишень для аскера, башибузука, надо бы ряднинкой какой-нибудь серенькой накрыться, от грязи дорожной, кстати, тоже очень помогает… Коня в Тифлисе вы выбрали неправильно. Светлый окрас виден издалека. Куда лучше простые гнедые. Да и низкорослую лошадку подбирать нужно – они в горах выносливее, и по тропам лучше идут. Так что наматывайте на ус науку выживания в Закавказье! Мы тут уж который год, всякого навидались, а до конца науку эту так и не постигли… Удачи вам!

Железнов тронул коня и направил его к западному выезду из Караклиса. Покрытые лесами окружающие горы, расцвеченные осенними красками, казались пушистыми и уютными, дорога к Александрополю была утоптанной и накатанной, солнце поднялось ещё невысоко, свежий ветерок обдувал лицо, уже давно привыкшее к секущим и дубящим кожу морским ветрам. Железнов не спешил, чувствуя себя в безопасности и не имея повода торопиться: поручение, которое ему было дано в Севастополе, было ему неведомо – пакет был безгласным, а устно никаких поручений Железнову не было. Из Тифлиса, куда он был направлен, после довольно долгого ожидания послали на границу с Турцией, где сейчас находился недавно назначенный туда генерал Бебутов, коему и предназначался пакет. Так что можно было в разумных, конечно, пределах не спешить.

Как-то незаметно в голову пришло, что по этой самой дороге ехал когда-то Пушкин и описывал эти места в своём «Путешествии в Арзрум». Тут же вспомнился приятель, недоумевавший по поводу строки из записок Александра Сергеевича о том, что он покинул знойные голые долины Грузии и вступил в буйство растительности на территории Армении. Он горячился, доказывая:

– Плоды умствования, господа, одни завихрения-с! Грузия вся в лесах, а армяне живут в пустынной каменистой местности! Просто не был Пушкин в тех местах или проехал ночью. Пиитические упражнения, господа, не более.

Ему пытались возразить, говоря, что на долгом пути могут быть пейзажи самые разнообразные, а по поводу того, что Александр Сергеевич будто бы ехал ночью, приводили строки о встрече с телом Грибоедова, которое везли из Персии в Тифлис…

Так и не сумели убедить Фому неверующего. А ведь Пушкин, действительно, сущую правду написал; Железнов убедился в этом буквально накануне, когда проезжал через тот самый не очень высокий перевал, за которым, действительно, после голых грузинских гор начинались горы армянские – вот такие же, как эти…

Впрочем… Железнов очнулся от размышлений и сонного состояния, навеянного ровным шагом коня. К вящему удивлению он обнаружил, что окрестный пейзаж изменился: дорога шла не очень круто, но вверх и вверх, лесистых склонов уже рядом не было, только каменистые места были покрыты травой. Судя по рассказу майора, начинался подъём на перевал.

Дорога, бесконечно петляя, забиралась всё выше и выше, в одном месте Железнов увидел возделанные клочки земли, почему-то огороженные невысокими стенками, сложенными из камней, в изобилии видневшихся повсюду. А неподалёку от них были из таких же камней сложенные хижины, едва видневшиеся над поверхностью склона. Над одной из них вился дымок. Подъехав поближе, Железнов с удивлением обнаружил, что на возделанной земле, уже слегка присыпанная на этой высоте снегом, растёт… капуста. Почему-то именно это растение Григорий Иванович меньше всего ожидал здесь увидеть. И чем больше приближался Железнов к постройкам, тем больше росло его удивление: маленькие окна обрамляли самые настоящие… русские наличники!

Навстречу выбежали дети – девочка в белом платочке и трое мальчишек, поменьше возрастом. За ними показался, по-видимому, хозяин дома – такой же лохматый, с такими же выжженными горным солнцем волосами. Увидев перед собой военного, да ещё в непривычной морской форме, он вытянулся во фрунт:

– Здравия желаем, ваше благородие!

– Здравствуй, хозяин. Передохнуть здесь можно?

– Отчего же нет? Милости просим.

Чуть позже, выпив молока, поднесённого хозяйкой, тоже русской и тоже в платочке, только повязанном по-другому, Железнов стал расспрашивать хозяев об их житье-бытье. Оказалось, что бывший солдат был тяжело ранен в грудь, но выжил, и решил никуда из этих мест не уезжать. Выбрал вот это место, живут уже шесть лет.

– А не страшно – вот так вот на отшибе, вдали от жилья, людей?

– А чего страшиться-то? Люди – оне в пяти верстах отсюда, армяне там живут, мужики хорошие, всегда помогут. Капуста здесь хорошо растёт, ей здесь нравится. Квасим и продаём. А ещё (усмехнулся) дети здесь хорошо получаются! Чем мороз сильнее, тем с бабой теплее.

– Ну так-таки ничего плохого, всё замечательно?

– Почему же? Есть и плохое. В прошлом месяце за Арпачаем-рекой турки начали безобразить. Там, говорят, всем, кто не успел из сёл убежать, головы рубят – всем подряд: детям, женщинам, старикам… Что армян, что грузин, которые попадались… Их там мало живёт. Ну, ничего! Наши из Александрополя, думаю, пойдут за Арпачай. Генерал Бебутов сейчас назначен. А он, слышь-ко, не промах, с самим Ермоловым служил, вся грудь в орденах.

…А ещё волков здесь много, сейчас, зимой они так прямо чуть не на пороге сидят, запах их сюда гонит. Тут мне армяне ружьё продали, так подстрелишь матёрого – и два дня живёшь спокойно. А там начинай всё сначала…

– А топите чем? Леса-то нет вокруг.

– Обходимся помаленьку. Скотину в доме зимой держим. За лето кизяка наготовили…

Отъезжая, Железнов всё оглядывался и смотрел вниз по дороге, туда, где стояли одиноко дом, овчарня, хлев – всё сделано не по-русски, из камня, в изобилии валявшегося вокруг, да глины. Дерева здесь не достать, а вот камня… Николай Иванович спросил хозяина, зачем он огораживает каменными стенками свои крохотные поля. Ответ потряс его:

– А вы приглядитесь: в этих краях все так живут. Почему? Так очень даже просто всё это. Чтобы что-то здесь посадить, нужно сначала поле расчистить от камней. И вот по одному берёшь их и несёшь. Далеко не утащишь, их – тьма-тьмущая. Вот и складываешь на краю. А через год – снова собирай…

– Так что же, растут они тут у вас, что ли?

– Растут, ваше благородие, растут из-под земли, и нет им конца и краю. Вот здесь она, настоящая вечная война. Человек с камнем воюет…

Железнов подумал о том, что мир устроен неправильно.

Люди суетятся, добиваются чинов и богатств, из-за них же идут друг на друга войной, убивают, кровь льют… Сшибаются меж собой царства и империи, всё делят землю-матушку. Тратит человек по воле владык и обстоятельств силы на ненужные ему совсем вещи… А здесь – мужик Иван растит капусту и детей, воюет с камнями и волками, и что ему все эти войны, все эти свары, если он выполняет самое главное своё предназначение на земле – просто живёт, никому не мешая, никому не завидуя, что-то производя… И если даже вся планета опустеет, – он может и не узнать об этом, и всё так же будет сажать свою капусту и рожать детей…

Час шёл за часом, дорога была всё такой же пустынной и однообразной: округлые, гладкие каменистые горы почти без признаков растительности. Вдоль дороги, упрямо ползущей усталой серой змеёй к очередному перевалу, шла речушка. Бурная и шумная внизу, она с каждой верстой пути наверх становилась всё тише, берега её постепенно сдвигались, и вот уже тихо и незаметно журчит рядом никогда не замерзающий ручеёк: где-то рядом есть родник…

Поднявшись на перевал, Железнов придержал коня.

Перед ним открылась величественная картина. От перевала вниз спускались неравномерными цепями всё такие же горы, которые сопровождали его несколько часов. Но здесь стали видны их южные склоны, освещённые солнцем. Они от этого перестали быть такими монотонными, обнаружилось, что они окрашены в разные цвета. Местами охристые пятна переходили в голубые, фиолетовые оттенки, среди которых как засохшие пятна крови виднелись красно-бурые, даже розовые холмы. И всё это буйство красок завершала огромная расплывчато-синяя гора, укутанная снеговой пелериной чуть ли не до середины. Это был, несомненно, вулкан с несколькими едва разделёнными вершинами. Это была мощь земли – молчаливая, грозная и… прекрасная.

Железнов видел горы и прежде. Но в Грузии они часто закрывали обзор, поднимались рядом с тобой к небу, горизонт был высок, скалист и от этого угловат, и не было такого ощущения мира и покоя, как на этой высоте. Его захватило невиданное зрелище, он вновь вспомнил Пушкина, проезжавшего именно этим путём и описавшего вид именно с этого места. Вспомнил и караклисского майора, который, сказав, что Железнову придётся ехать путём поэта, предупредил:

– Только не допустите ошибку, которой не миновал Александр Сергеевич!

Железнов заинтересовался:

– Это какую же?

– А он писал, что видел, подъезжая к Александрополю, библейскую гору.

– Да, помню.

– Так вот не видел Пушкин Арарата, ноевой обители! Не мог он его видеть на этой дороге. Чтоб Арарат лицезреть, нужно по другой дороге, на Эривань двигаться.

– Позвольте, но я не допускаю мысли, что…

– И я не допускаю. Это просто невольное заблуждение человека с поэтическим воображением. Видел он другой вулкан, совсем немного не доросший до Арарата. Здесь его зовут Алагяз…

…Железнов смотрел на величавую, державную гору в непередаваемом восхищении. Где-то на несколько румбов к зюйду прятались в дымке и облаках Малый и Большой Арарат, на склонах которого, говорят, дерптский профессор Парротт с каким-то армянским то ли студентом, то ли поэтом обнаружил остатки Ноева ковчега. Жаль, конечно, что не получилось увидеть. Это же – как в святых местах побывать…

…К вечеру Железнов добрался до Александрополя. Перед въездом в город у рогаток остановили, проверили документы. Железнов отметил про себя небрежную внешность поручика и солдат, неторопливость и вялость их движений. Они явно продрогли на ветру в своих тонких даже на вид шинелях, вид у них был усталый. Поручик заметил взгляд, в котором прочёл осуждение, пробормотал негромко:

– Да, да, мы всего несколько дней как из дела. Наглеть они начали, вплотную сунулись.

– И?

– Погнали турка.

– Генерал Бебутов сейчас здесь?

– В крепости. Так что если вам к нему, берите вправо и вон по той улице выберетесь прямо туда.

После перевала, где Железнов из-за высоты стал дышать с трудом, здесь немного полегчало. Он проехал, как ему было сказано, по мощёной булыжником улице меж вполне приличных домов, построенных, впрочем, в большинстве тем же способом, что и хижина солдата Ивана, только камни скреплялись уже не простой глиной, а известью. Кирпичных домов почти не было. Улица шла под уклон, пока в конце её не открылась крепость. Она всего недавно начала строиться, но уже сейчас её вид внушал мысль о том, что здесь можно крепко обломить зубы, попытавшись ухватить этот кусок.

Формальности много времени не заняли, в канцелярии Железнов отметился о прибытии и стал ждать, когда генерал его примет.

…Бебутову было уже шестьдесят два. Сорок с лишним лет он служил верой и правдой царю и Отечеству. О его личной храбрости ходили по России легенды, все награды у него были добыты в самых жестоких боях. В тридцать лет он был уже генерал-майором. В 1828 году со значительно меньшими силами разбил 90-тысячный турецкий корпус, взял считавшуюся неприступной крепость, за что был награждён золотой шпагой.

И вот так – в непрерывных боях с турками, с Шамилем, снова с турками… Годы словно не брали его – худощавого, подвижного, он в любую минуту готов вскочить на коня и повести за собой солдат, которые молились на Бебутова, потому что знали: за ним всегда победа, он не знает поражений.

Вот и сейчас он тяжко задумался над донесениями верных людей из турецкого тыла. А они сообщали, что сразу же за границей, разделявшей русскую и турецкую армии, снова начались погромы и поголовное истребление армянского населения во всех приграничных сёлах. Сведения эти не были новостью, Бебутов уже много раз получал тайными тропами с той стороны сообщения о зверствах не каких-нибудь бандитов, башибузуков, а о действиях регулярной армии. На сей раз речь шла о том, что Ахмет-паша, командовавший 36-тысячным корпусом, объявил крупный бакшиш за каждую голову убитого врага. Отрубленные головы мирных людей складывались в мешки и становились разменной кровавой монетой…

Сидя над картой, нахохлившись, как птица, Бебутов был похож на старого грача своим узким лицом с крупным носом, причёской и бакенбардами как смоль – без единого седого волоса. Назначенный сюда всего три недели назад, он должен был буквально за несколько дней разобраться в обстановке, принять верное решение и начать действовать. Он торопился. Потому что был русским офицером, генералом, а они всегда приходили на помощь населению. А ещё потому, что это население в основном было армянским. Василий Осипович же был армянином.

Адъютант доложил о прибытии пакета из Севастополя. Бебутов кивнул:

– Проси.

Доложив по форме, Железнов вручил пакет, но Бебутов не торопился отпускать его. Он просмотрел бумаги, утвердительно покивал головой, удовлетворённо хмыкнул. Сказал Железнову:

– Так, значит, вы адъютант вице-адмирала Корнилова? Слышал, слышал. Я когда-то в молодости тоже адъютантом был, у генерала Тормасова, потом у Паулуччи, потом у самого Ермолова… Беспокойная должность, по себе знаю, гоняют туда-сюда… Тут мне положение на море сообщили, чтобы я учитывал его при боевых действиях. Дело, конечно, полезное. Но я вас хочу услышать, ваше личное мнение. С Закавказьем для меня всё ясно, тут война уже идёт – горячая и жестокая. Будет такая же в Крыму, по всему побережью? Полезут ли наши лучшие друзья вместе с турками и ещё там с кем-нибудь?

Получив категорически утвердительный ответ, задумался:

– Значит, нам их гнать и посильнее бить! Чтобы вам там полегче было… Ну, что ж, тогда мы уж тут долго ждать не будем.

Генерал тронул колоколец, в дверях возник адъютант.

– Знакомьтесь, лейтенант. Поручик Стригалёв Пётр Степанович. Будет вашим личным опекуном в течение ближайших суток. А послезавтра, когда отдохнёте, пожелаем вам доброго обратного пути. Вернётесь той же дорогой, какой прибыли сюда. От Александрополя, конечно, ближе вам добираться через Ахалкалаки и Ахалцых, а дальше – к морю и по берегу до Сухум-калы. Но Ахалцых сейчас в руках турок. Так что эта дорога не подходит для вас… Ступайте, сутки даю вам на развлечения и знакомство с городом!

Оставшись один, Бебутов вновь стал обдумывать ситуацию. Сил в его распоряжении было явно недостаточно, город без защиты не оставишь. Так что с учётом этого он может собрать… самое большее – тысяч семь пехоты, конницы – три тысячи точно не соберём… Крепостные пушки с собой не потащишь, они будут просто мешать, нужно с собой брать лёгкую, подвижную артиллерию. Таких пушек он имеет немногим более тридцати… Раис Ахмет-паша явно намерен двинуться в сторону Александрополя, он знает наши силы и уверен, что мы будем отсиживаться за стенами крепости. А посему…

…Василий Осипович прекрасно отдавал себе отчёт в том, что времени у него мало, ещё меньше, чем сил. Именно поэтому он так тщательно обдумывал все детали операции. Ему, как и любому человеку, не было дано знать результат похода против противника, но задумал он именно встречный, неожиданный удар, дождавшись, когда Ахметка направит войска на Александрополь. Да, турок было, согласно донесениям разведки, втрое больше, орудий – тоже в несколько раз, но на стороне русских были неожиданность и выгодная позиция. Вот именно её и вычислял Бебутов этой ночью. Ему уже было понятно, что все сборы нужно проводить в величайшей секретности, чтобы лазутчики не успели оповестить турок; что марш-бросок должен был быть стремительным и начаться в такое время, чтобы сшибка двух сил произошла…

Где? Когда?

Ровно через три недели после этой ночи была ночь другая, когда поднятые по тревоге русские войска – около десяти тысяч человек и 32 орудия – вышли из Александрополя, перешли через бурный Арпачай и совершили бросок до села Баш-Кадыклар. Там 19 ноября 1853 года, всего через два месяца после назначения Бебутова, они встретили противника на уже оборудованных позициях. Корпус Раис Ахмета-паши был разбит наголову. Его остатки ринулись в сторону Карса, а Бебутов с минимальными потерями отвёл свои войска обратно в Александрополь. Василий Осипович за личное мужество был награждён орденом Святого Георгия 2-й степени.

…Со Стригалёвым они сошлись быстро. Выйдя из крепости, отправились в «заведение» – ближайший духан. В предощущении того, что неприятель бродит где-то не так уж далеко, особого веселья здесь не было. В углу каменного полуподвала, рядом со входом, сидел с примитивным и миниатюрным подобием виолончели какой-то музыкант в сшитой колпаком папахе. Изогнутым, как лук, смычком он неторопливо водил по струнам, натянутым над почти шарообразным резонатором, верхняя часть которого была обтянута жирнопрозрачной от частых ненарочных прикосновений пальцев кожей. Звуки, вытекавшие из-под смычка, были наполнены совершенно неизъяснимой тоской, разливавшейся в дыму и тусклом свете масляных ламп. Подбежал мальчишка:

– Что хочис?

Стригалёв умело распорядился, юнец, хоть и говорил по-русски плохо, но всё, очевидно, понял, потому что уже через пару минут на выскобленном дощатом столе уже стоял штоф, заткнутый какой-то кочерыжкой, дымилась в большой глиняной миске разваренная баранина, в другой миске лежали остро пахнувшие соленья – какие-то мясистые стебли. Отдельно подали полужидкую, сильно разваренную кашу из непонятной крупы и что-то ещё, непохожее ни на что, что в своей жизни видел Железнов и о чём Стригалёв предупредительно сказал:

– Это хлеб такой армянский. Лаваш называется.

Он взял кусок лаваша, выудил из миски соленье, пояснив мимоходом, что это черемша, штука очень полезная от множества болезней. Завернув черемшу в лаваш, поручик откупорил бутылку, налил в стопки мутноватой жидкости. Он был явно в хорошо знакомой обстановке, его уже здесь знали. Велел принести ещё посуду. Потом предупредил:

– Это питьё умеет убойную силу. Горит синим огнём, если поджечь. От такой крепкости только одно спасение: вот эта вторая жидкость. Хашламу варят в котле под закрытой крышкой практически без воды. Так что то, что мы нальём сейчас из миски, – это, по сути, сок самого мяса. После любого ранения, говорят, несколько дней попьёшь такое чудо – заживёт, как на собаке. Тут люди настолько приспособились к окружающему миру, что только диву даёшься…

Железнов согласно кивнул:

– Ну, турки-то народ неглупый. По крайней мере, воевать с ними на море достаточно трудно…

– А при чём здесь турки? Турок ещё и в помине не было, разрозненные кочевые племена только, а на этой земле было огромное Армянское царство от Каспия до Средиземного моря. Это одно из древнейших государств наравне с Иудеей, Грецией, Египтом, Римской империей… И, кстати, если мне память не изменяет, самое первое, которое сделало христианство государственной религией. Вот этот город только недавно Александрополем назвали в честь императрицы Александры Фёдоровны. А прежде назывался он Гюмри. А древние армяне называли его Кумайри… Мы вот сидим здесь, а совсем недалеко от нас древняя столица Армении находится. Называется Ани. Ну, не город, конечно, там уже столетия никто не живёт, но что-то осталось… Теперь понимаете, почему наш генерал так беспощадно противника бьёт?

– Он – что?.. Армянин?

– Да. Завтра, если захотите, мы можем верхом туда добраться, посмотреть. Не возражаете?

Железнов не только не возражал, но уже с нетерпением стал ожидать завтрашней поездки.

…А в духане всё больше прибавлялось людей. Музыкант, отдыхавший несколько минут, снова взялся за свой инструмент. И как только он это сделал, все посетители притихли и обернулись к месту у входа, где он сидел. И он запел – непонятные слова, незнакомая музыка… Песня просачивалась сквозь слои табачного дыма, отражалась от сводчатого потолка и приходила к каждому, кто находился в этом помещении. И кружилась голова – то ли от пряной музыки, то ли от хмельного напитка, и Железнов переносился в другие времена, где всё было так же, только он сам уже не был морским офицером, а был влюблённым крестьянином, который хотя бы в песне одевал свою любимую в шелка, бархат, украшал её лалами, смарагдами, адамантами, сравнивал её с неземной пери…

Утром рысцой отправились в намеченное небольшое путешествие. Стригалёв и Железнов добрались до шумного и бурного Арпачая, но перебираться на другую сторону не стали: по реке проходила неофициальная граница между русскими и турками и там, на той стороне можно было ожидать всяческих неожиданностей.

Выглядели они весьма живописно – художники-баталисты не упустили бы случая запечатлеть такой сюжет: два молодых красавца великолепно смотрелись на достаточно унылом фоне рыжеватых каменистых пространств. Склоны пологих гор в предчувствии зимы полностью сбросили весьма малочисленную на такой высоте растительность и сами стали похожи на слой высохших, опавших листьев. Железнов на своём светлом орловце контрастировал с ним тёмным мундиром, Стригалёв же в походной шинели тоже выделялся на гнедом кавказском коне. Во избежание случайностей они вооружились основательно, пистолеты были заряжены, штуцеры были надеты на кавказский манер – дулом вниз. Стригалёву пришлось выступить в роли учителя, чтобы Железнов мог одним движением перехватить ружьё наперевес. Во время этого упражнения Железнов заметил усмешку, мелькнувшую на лице поручика Стригалёва. Он не замедлил спросить:

– Что-нибудь не так?

Стригалёв, помявшись, ответил, что впредь на Кавказе не стоит появляться с такой саблей, какая была у Железнова.

– Но она же форменная, самая обыкновенная!

– Да что вы, в самом деле, Григорий Иванович! Вам на море сабля эта нужна больше для парада, как деталь мундира. Но ведь и там, во время абордажа, хорошее оружие – ох, как пригодится.

– А эта-то чем плоха?

Стригалёв засмеялся:

– Да здесь практически любой клинок перерубит вашу саблю в одно мгновение, лучше даже не проводите испытание. Уж интенданты могли бы вооружить нас чем-то более надёжным. Это – имитация оружия. Хорошие клинки стоят до пятидесяти рублей. Куда проще сделать нечто вроде столового ножа рубля за три, а разницу положить в карман. Вы присмотритесь повнимательней – вокруг воруют и воруют. Наживаются на качестве сукна, на выпуске допотопных орудий. Вот эти самые штуцеры – они уже во всех армиях оценены качеством, точностью и дальностью стрельбы. А у нас их крайне мало. Здесь, в действующей армии, ещё кое-как, здесь воевать умеют, а по всей России если взять…

…Железнов знал это всё. Правда, в морском преломлении. Мир переходил на паровые корабельные машины, а на российском флоте пароходов, пароходфрегатов были пока единицы, причём строились они, как ни печально это сознавать, у нынешнего противника – в Англии. Устаревшие орудия, слабые боеприпасы… Всё это нужно было менять уже лет десять назад. Что же касается морских побед, то они достигались талантом капитанов и флотоводцев, а ещё – удачей, которая не оставляла русских моряков, и беспримерным мужеством офицеров и матросов…

Ехали долго. Копыта коней скользили по камням, в воздухе повисло некое напряжение: то ли от мысли о том, что справа, за рекой, беспрерывно сопровождавшей беседу ровным шумом, могут прятаться турецкие стрелки, которые вполне могут их достать из своих нарезных ружей; то ли от того, что Стригалёв, уловивший натянутость в словах Железнова, не без умысла всё рассказывал и рассказывал разные истории о русских новичках в Закавказье, попадавших впросак. Не повышало настроение и сообщение Стригалёва о большом количестве в этих местах змей и скорпионов. В конце концов Железнов придержал коня:

– Может, хватит меня пугать?

После чего оба они рассмеялись и пришпорили коней.

Чем больше они удалялись от Александрополя, тем глубже становилось ущелье, выточенное водой в скалах за многие тысячелетия. Отвесные стены ущелья глубиной уже более пятидесяти саженей издали были не видны совершенно, река давала о себе знать только шумом. Но приблизившись к краю, они почувствовали, как перехватило дух, и ноги перестали слушаться. Зажатая скалами вода неслась с бешеной скоростью, она могла бы сокрушить всё, что преградило бы ей путь…

На другой стороне ущелья были точно такие же округлые рыжеватые горы, неторопливо понижавшиеся к краю гигантской раны в теле земли. На гладких участках, поросших выжженной травой, возвышались остатки строений. Можно было различить дома, основания крепостных башен, уцелевшие участки разрушенных стен…

Притихший Железнов, с трудом шевеля непослушными губами, сказал почему-то шёпотом:

– Это… и есть?..

– Да. Мёртвая столица могучего государства. Ани… Здесь уничтожили всё христианское население. Вон там слева, у подножия горы, стоял, мне сказали, главный храм…

– Но почему здесь никто не селится?

– Победители считают это место нечистым. Ведь здесь жили христиане…

…Когда отъехали, Железнов обернулся через плечо: красно-оранжевые камни, из которых почти всё было построено в армянской столице, показались ему окровавленными…

Тифлис, который Железнов толком не разглядел, едучи по поручению, на сей раз, при возвращении, поразил его пестротой своего наряда, многоречием и многозвучием, букетом незнакомых ароматов. Зажатое в ладонях гор, это скопище домов, узких улиц, карабкающихся по склонам, вытянулось вдоль Куры – реки достаточно быстрой, но широкой в этом месте. Люди почему-то всё время кричали и размахивали руками. Казалось, ещё мгновение – и пойдут в ход кинжалы… Выяснилось, что так слышится непривычному уху самая мирная тифлисская беседа. Метехский замок невозмутимо возвышался на скалистых утёсах над водой. По реке плыл огромный плот, на котором веселились люди в чёрных одеждах, жарилось мясо, залихватской дроби барабана вторили незнакомого вида дудки… Из серных бань нёсся специфический запах, звучала речь на армянском, грузинском, персидском языках, как пояснил поручику его однокашник по Морскому корпусу, пошедший нынче по дипломатической линии.

Именно с ним Железнов миновал запутанные улочки тесного, загромождённого района Сололаки, где почти любой дом имел большие балконы, так необходимые в жаркое время года, поднялся на крутую гору с труднопроизносимым для русских названием Мтацминда, и, полюбовавшись оттуда видом города и старой крепостью, которая и ныне выглядела грозным стражем в каменных доспехах, спустились ниже по склону.

Тропинка привела их к гроту, где похоронили растерзанного фанатиками в Персии Грибоедова. Железнов со своим спутником постоял в молчании. Жгли глаза и сердце вырезанные на чёрном мраморе слова: «Ах, зачем пережила тебя любовь моя!» Приятель пояснил:

– Это его юная вдова памятник поставила, Нина…

Уже по дороге в Сухум-кале Николай Иванович вновь вернулся мыслями к судьбе Грибоедова. Сколько тысяч обыкновенных русских солдат, офицеров, чиновников несли службу на окраинах Империи. И сколько тысяч из них погибали там, оставляя жён и детей. Грибоедов всё же был лицом значительным – дипломат, литератор, влиятельные друзья… Его тело опознали в груде других мёртвых тел и привезли на территорию России, к любившей женщине. А кто будет искать погибших солдат на оставленной русскими территории? Безвестные их останки растащат волки да коршуны и никто никогда не узнает, где и как погиб фельдфебель Михаил Стуков или рядовой Василий Гапоненко…

Да что там далеко ходить! Они сами вдвоём со Стригалёвым едва не остались там, недалеко от Ани, когда группа бандитов, сопровождавших турецкую армию, погналась за ними на этой, считавшейся русской, стороне Арпачая. Пётр Степанович после довольно долгой погони придержал коня, подавая пример, спешился, в небольшой низинке придавил поводья камнем. Железнов послушно повторял его действия, справедливо полагая, что Стригалёв, как более опытный в земных схватках, знает, как лучше поступить. Лёжа рядом со Стригалёвым и укрываясь за камнями, он сказал поручику:

– Командуйте! А то мне что-то не очень хочется отдавать свою голову этим иродам.

– Хорошо. Стреляем только из штуцеров. Ссаживайте с коней самых ретивых. Останется саженей сорок, стрельбу прекращаем – нас убили. Подойдут близко – пистолеты и шашки! Всё. К бою.

Преследователей было восемь. Впереди всех скакал пёстро одетый турок, держа наготове шашку – кривую и сверкающую на солнце. Именно его выцеливал Железнов, сказав об этом Стригалёву. Тот взял на прицел следующего.

Выстрелили почти одновременно. Расчёт Стригалёва оказался верным: даже будучи всего лишь ранеными, оба турка вылетели из седел и покатились по острым камням, после чего один вовсе не встал, а второй, приподнявшись, ковылял на одной ноге. Остальные часто стреляли на скаку, пули ударялись о камни вблизи русских офицеров и разбрызгивали осколки.

В какой-то момент произошло нечто странное, необъяснимое ничем: Железнов вдруг увидел совершенно отчётливо, что у скачущего на них турка из ствола вылетела пуля! Это было невозможно, но это было! Он точно видел, что летит эта пуля прямо в него. Летела настолько медленно, что он успел сообразить, что можно от неё уклониться. Наваждение исчезло сразу после того, как пуля пролетела мимо. А ощущение ожидания близкой смерти и избавления от этого чувства осталось…

Со второго выстрела ссадили ещё двоих. Видя, что остальные приближаются, Железнов взял оба пистолета и уже хотел было встать, но Стригалёв зашипел:

– Куда, дурень! Нас убили!

Они лежали до тех пор, пока преследователи не оказались совсем близко. Только тогда они по команде Стригалёва одновременно вскочили на ноги и разрядили пистолеты. Эффект был ошеломляющим. Нападавших осталось всего двое, но один из них, сброшенный перепуганным выстрелами в упор конём, стоял с оголённой шашкой напротив Железнова. Первый же удар показал поручику, что все изящные приёмы фехтования, которым его учили, здесь, на этой земле, в этот момент совершенно неприменимы. Турок был сосредоточен и, в отличие от атаки, ничего не кричал, а стал двигаться полукружьями, опустив шашку вниз и выжидая момент для последнего удара, удара наверняка. Стригалёв где-то рядом рубился ещё с одним нападающим, а Железнов сделал всё-таки то, чего турок никак не ожидал: неожиданный выпад, совершенно шпажным приёмом ранив противника. Но к своему ужасу, выдернув окровавленный клинок, он почувствовал сильнейший удар по своей сабле. Турок на мгновение опоздал, он хотел просто отбить удар Николая Ивановича, но попал по уже извлечённому металлу. И… сразу же перерубил клинок. Сила удара была такова, что только темляк удержал остаток сабли в руке. Железнов, обезоруженный, сделал шаг назад, зацепился за камень и упал…

И снова время будто замедлило свой ход. Железнов до мельчайших деталей успел разглядеть злорадную улыбку турка, даже подумав при этом, что изо рта у него, наверно, дурно пахнет. Он видел окровавленный бок противника, открывшийся после того, как медленная-медленная рука с зажатой в ней смертью поднялась выше головы и так же медленно стала опускаться…

«Вот и всё, господи! Как коротко расстояние от ожидания смерти до реального конца», – подумал Железнов, но в голове у него, не в ушах, раздался Голос.

Голос был спокойным и тихим. Он произнёс только два слова:

– Не сейчас.

И в этот момент время вновь восстановило свой ход. Железнов со всей стремительностью, на которую был способен, перекатился в сторону, а Стригалёв, повергнув своего противника, даже не заносил шашку для удара, а снизу, каким-то диким приёмом в прыжке разрубил лицо уже торжествовавшего победу турка. Тот успел ещё уронить свой клинок, и сам следом за ним рухнул на камни…

…Собирая оружие, они увидели раненного в ногу турка. Он сидел на камне и, по всей вероятности, молился. Когда офицеры подошли, он резко откинул голову назад, открывая под вздёрнувшейся бородой белый кадык, беспомощно выглядевший среди уже распахнутой для казни одежды. Стригалёв подошёл к нему со спины, и турок совсем окаменел в ожидании момента, когда одним движением у него будет перерезано горло. Поручик обшарил его, брезгливо морщась. Когда он только начал это делать, Железнов крикнул предостерегающе:

– Вы что?!

Стригалёв поднял голову, внимательно посмотрел на Железнова. Потом сказал спокойно:

– В другой обстановке за такие подозрения стреляются. У него под одеждой может быть пистолет.

Он тщательно связал пленного его же собственным длинным кушаком. Потом взял за узду лошадь, не отходившую далеко от хозяина, поднял вместе с Железновым турка и взгромоздил на седло. Походил вокруг, резко нагнулся, поднял старинный ятаган, который выронил один из нападавших, слетая с лошади. На кривом лезвии возле рукояти были видны надписи арабской вязью. Полюбовавшись, Стригалёв протянул непривычно изогнутое оружие Железнову:

– Берите трофей. Это же вы его владельца сняли с седла самым первым выстрелом.

Железнов клинок не принял. Коллекций он не собирал, для ношения при форме ятаган совсем не годился – больно причудлива и заметна его конфигурация. Он вернул оружие Стригалёву:

– Ценная вещь, но она – ваша. Если вы считаете, что это мой трофей, то я дарю его вам за тот удар, которым вы спасли меня.

Стригалёв молча взял подарок, поцеловал изогнутое лезвие, достал серебряный рубль, протянул Железнову:

– Оружие не дарят. Его покупают. Считайте, что я покупаю клинок у вас. С благодарностью. Вещь, действительно, ценная, больших денег стоит – дамаск настоящий!

Он упёр кончик клинка в камень и медленно стал сгибать ятаган. Железнов наблюдал за этим процессом, каждую секунду ожидая, что металл переломится, но клинок сгибался всё больше, больше, и ничего не происходило. Когда образовалось почти три четверти круга, Стригалёв стал медленно отпускать ятаган, давая ему спокойно распрямиться:

– Больше не буду рисковать, хотя знаю, что многие клинки с Востока можно согнуть в кольцо. Вот, смотрите, здесь, на лезвии, если приглядеться, можно увидеть волнообразные линии. Это следы ковки. Полосу раскалённую посыпают мелким угольным порошком, сгибают и снова бьют молотами. И так много раз. И не остужают потом водой для закалки. Готовый раскалённый ятаган или другой клинок кузнец брал клещами, вскакивал на коня и гнал его галопом до изнеможения, до тех пор, пока металл не остынет – медленно и постепенно… На сделанных таким образом клинках и видны полосы. А самые дорогие имеют другой рисунок, напоминающий арабские письмена. Вот как надпись на этом ятагане, но здесь – работа гравёра, скорей всего это молитва, её можно при желании прочесть, а там – это узор самого металла удивительной прочности, гибкости и остроты. Говорят, что тончайший шёлковый платок, упав на жало лезвия дамасского клинка, рассекается им на части под собственным весом… Впрочем, не затянулась ли моя лекция?

Они рассмеялись и отправились в обратный путь.

Наутро, прощаясь, Стригалёв вдруг насупился и сказал сдавленно:

– Вы уж меня простите, Григорий Иванович…

– Да что вы, Пётр Степанович, помилуйте! Вы мне жизнь подарили, а я ещё за что-то должен прощать вас?

Стригалёв, опустив голову, сказал еле слышно:

– Вы себе представить не можете, как мне стыдно…

– Да за что же?!

– Я тогда… вас обозвал…

– Дурнем? Так я же и вёл себя как дурак! Единственно только, что не от отсутствия ума, а от неопытности своей. Так что и я должен просить прощения у вас, поручик Стригалёв… Ну, что, Петя, давай прощаться. Свидимся, нет ли – не знаю, это уж как карта ляжет. Но только мы оба сейчас одной кровью мазаны и война у нас у обоих – одна. Ты здесь, за горами, я – там, за морями…

– Э-э, да тебя, брат, в пииты потянуло. Прощай, Гриша. Честь имею!

Поднимаясь по дороге от Александрополя в горы, Железнов ещё долго видел, оглядываясь, фигуру Стригалёва возле въездной заставы.

Сухум порадовал: через сутки должен был отойти на Севастополь фрегат, конечно же, парусный, на котором служил ещё один однокашник Железнова – Митенька Каратыгин. Испросив дозволение начальства, Железнов отказался от других возможностей и обосновался на корабле, решив, что следующие сутки посвятит знакомству с городком и местными обычаями. Митенька, сославшись на предпоходные хлопоты, составить ему компанию отказался, сказав:

– Да ты не теряйся. Обстановка здесь такая же, как в Тифлисе, каждый второй понимает по-русски, каждый третий может сказать что-то, каждый пятый говорит по-русски сносно. Ну, а есть и такие, что по говору и не отличишь – русский он или абхаз, или кабардинец, грузин. Здесь, дорогой мой, перекрёсток всех дорог – даже из Индии в Европу, греки здесь селились, целые колонии здесь у них были, как в Крыму. Смешение языков, как на Вавилонском столпотворении. И товары сюда везли отовсюду и увозили повсюду. И так уж получилось, что русский и персидский стали здесь международными языками. Иди себе, и всегда найдёшь человека, который тебе что-то покажет и расскажет.

Железнов сошёл на берег и вступил в шумную толпу суетящихся грузчиков, выкрики торговцев перекрывали этот шум, но надо всем этим гвалтом возвышалась ругань дерущихся матросов непонятного происхождения. Чёрные шейные платки намекали на то, что они французы, а обширные шальвары говорили о Востоке. Зрелище было даже весёлым, так ловко эти плуты уворачивались от ударов, что превращало драку в пустое размахивание руками. Железнов внутренне усмехнулся: русская драка с её широким замахом и умением держать удар никак не могла сравниться с этими ветряными мельницами. Русские бойцы часто почти не защищаются, перенося удары противника, но, выждав момент, наносят удар, после которого соперник уже встать не может…

На улочках, ведущих к порту, развернулся бестолковый на первый взгляд восточный базар. Здесь смешивались запахи каких-то неизвестных Железнову пряностей и трав, продавец-разносчик, зеленщик со своим лотком с трудом протискивался между торгующими и торгующимися людьми и истошно вопил по-русски стихи своего собственного, скорее всего, сочинения:

Завершалась эта трогательная поэма протяжным воплем, по музыке своей напоминавшим призывы муэдзинов:

– Зилиии-ин! Зилиии-ин! – что должно было означать слово «зелень»…

Женщин практически не было. Мужчины торговали, мужчины степенно сидели на вынесенных из домов низеньких табуреточках, часто очень богатых, отделанных серебряной проволокой и перламутром, и вели неторопливую беседу; под навесами от солнца и дождя укрывались в тени старики, погружавшиеся в воспоминания с помощью кальяна, а может быть – ещё какого-нибудь зелья вроде гашиша…

Всё это было, конечно, интересно для свежего наблюдателя, но у Железнова была цель, ради которой он пришёл именно сюда. Дело в том, что с того самого боя в виду древней армянской столицы лейтенант вставил обломок своей сабли, перерубленной турком ровно посередине, в ножны и, естественно, саблю больше не носил. Но он вполне допускал, что это оружие может по парадному какому-нибудь случаю вознадобиться. Насчёт других необходимостей Железнов старался не думать, поскольку никаких боевых действий с жалким обломком предпринять было просто невозможно. О произошедшем с ним он рассказал Митеньке Каратыгину, который убедил его, что саблю нужно покупать именно здесь, в Сухум-кале (Митенька уверял, что местные жители называют городок иначе – Сохум). Местонахождение оружейных лавок он объяснить не сумел, ограничившись небрежным жестом:

– Да спросишь кого-нибудь!

Спрашивать Железнову не хотелось, поэтому он шёл буквально куда ноги поведут. А ноги вели его по мощёным крупным галечником улицам неизвестно куда. Шумная, бестолковая толпа становилась всё меньше, зато аккуратных лавочек, вход в которые был занавешен коврами, стало больше, угадать, что скрывается внутри – притон бандитов, курильня опиума, соблазнительные гурии или же драгоценные китайские вазы, повторяющие своими обводами линии лучших красавиц, было просто невозможно. Железнов шёл мимо, давая волю воображению, до тех пор, пока не решил всё же спросить кого-нибудь, где находится оружейная лавка или, может быть, целый ряд таких заведений. Железнов направился к одному входу, но в этот момент на противоположной стороне улицы из такой же лавки вышел… нет, не старик, но лицо его, странно знакомое, уже носило печать прожитых лет. Мужчина в бесформенной, обвисавшей со всех сторон одежде, в тюрбане, национальную принадлежность которого под силу было определить лишь знатоку, вытянул руку и жестом поманил Железнова.

Это его возмутило: русского офицера подзывают как какого-то бродягу! Он уже хотел пройти мимо, якобы не замечая наглеца, но тот вдруг согнулся в почтительном поклоне и сказал внятно, отчётливо и на правильном русском языке без малейшего акцента:

– У меня есть то, что ты ищешь.

Опешивший Железнов невольно спросил:

– Откуда ты знаешь, что мне нужно?

Человек ещё раз поклонился, рукава его хламиды подмели булыжник.

– Восток велик. Восток – тайна. Восток – много тайн. Я скажу так: ты спрятал только половину, вторую половину ты потерял, а без неё тебе не нужна и первая, хотя бы она была и красиво украшена. Иди за мной.

После таких слов, из которых становилось понятно, что цель похода по городку известна или угадана правильно, осталось только последовать приглашению. Хозяин откинул ковёр и придержал его, пока Железнов не прошёл внутрь. В сумраке лавки поблескивал металл, но разглядеть что-то было просто невозможно до тех пор, пока незнакомец не зажёг старинную глиняную лампу с длинным фитилём, плававшим в масле.

Лавка была оружейной. Но ни ружей, ни пистолетов здесь не продавали, это было царство сотен клинков. Шашки, сабли, шпаги, ятаганы, даже старинные короткие мечи, кинжалы – длинные и короткие, прямые и изогнутые, широкие и узкие, черкесские, чеченские, лезгинские… Кабардинские кинжалы привлекали взгляд тем, что они были шире других. Кабардинцы о других подобных орудиях убийства отзывались пренебрежительно: «Наши кинжалы открывают большие ворота душе и она прямо вылетает из них на суд Аллаха. А другие – только мучают её, она долго ещё мечется по телу и ищет выхода… Наш удар – ворота, а у других – узкое окошко… В него душа видит свет, а выйти не может…» Выделялись ножи в огромном разнообразии, стилеты с невероятно красивыми рукоятями, гардами и, наоборот, – незаметные, спрятанные в трость или легко прячущиеся в одежде – коварное и страшное оружие в умелых руках… Здесь же висели кавказские кольчуги, шлемы и маленькие щиты, которыми, как слышал Железнов, и по сей день пользуются в отдалённых черкесских аулах. Хозяин в угодливом полупоклоне спросил:

– Что возьмёшь? Я знаю – у тебя много денег нет.

И вновь Железнов поразился тому, как точно определил лавочник его состоятельность. Ответить постарался нейтрально:

– Мне не парадная сабля нужна, нужно, чтобы клинок был хороший.

Хозяин, не глядя, протянул руку к тому месту на стене, где висела простенькая с виду шашка, рядом с которой висели такие же ничем не обращающие на себя внимание ножны.

Железнов взял шашку в руки. Она и вблизи выглядела скромно. Рукоять, покрытая с двух сторон костяными пластинами, пожелтела от времени, казалось, что выточена она из белого янтаря. По классической, сложившейся столетиями на Кавказе традиции она впрямую переходила в лезвие и не была защищена ничем – не было на ней никаких устройств, предохраняющих руку бойца от скользящего по лезвию удара противника. Такая беззащитность психологически давила на противника, она показывала, что владелец такой шашки не боится, что ему поранят руку, потому что искусство фехтования на Кавказе было доведено до совершенства. Так что рукояти Железнов внимания не уделил. Но вот само лезвие шашки сразу привлекло взгляд. По металлу вдоль него текли два параллельных выступа с каждой стороны, что должно было придать оружию особую прочность. Но даже не это было самым главным: по шашке бежали будто взвихренные штормовым ветром бурные волны, образуя собой сложный рисунок, который мог означать только одно: перед ним был самый настоящий дамаск!

Лавочник, снова угадав его мысли, вырвал из бороды волос, поднёс к жалу лезвия, дунул. Волос распался на две части. Потом он подбросил в воздух невесомый клочок шёлка и опять-таки подставил шашку. С любого лезвия тончайшая ткань соскользнула бы невредимой, но сейчас до пола долетели уже два кусочка шёлка… Да, это было именно то, что нужно. Эх, Стригалёва бы сюда!

Неожиданно Железнов подумал о том, на что вначале не обратил внимания. Почему хозяин лавки, явно зная, что у него не так уж много денег, предлагает такую вещь? Об этом стоило бы задуматься, но рукоять шашки так легко и так ласково легла на ладонь, таким невесомым казался клинок, что сомнения как-то отодвинулись и уже стали казаться не очень существенными. Пора было задать самый главный вопрос: а сколько шашка стоит?

Григорий Иванович никогда не имел ничего общего с торговлей и вообще с куплей-продажей, иначе он, конечно же, знал бы хотя бы общие законы торга на восточном базаре. На Востоке хозяин превозносит свой товар до небес и назначает совершенно несусветную цену. Покупатель же предлагает эту цену сбить до невозможного минимума. На Востоке, если ты хочешь взять недорогой товар, не обращай на него внимания, приценивайся к дорогим товарам. И только потом, как бы невзначай, как не очень-то нужную вещь, мимоходом купи то, что тебе нужно… Базар – это неписанный кодекс, нарушать который – себе дороже станет.

Железнов всего этого не знал, поэтому задал вопрос прямо. Он, конечно, был готов к торгу, но совсем не ожидал, что лавочник сразу назначит низкую цену:

– Тринадцать рублей.

Сдерживая радость от удачи, Григорий Иванович небрежно сказал:

– Ну, что ж, как скажете…

Выходя, Железнов в последний раз взглянул на лавочника. Тот вновь низко поклонился, так что лица его не было видно. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, Григорий Иванович уловил мгновение, когда из-под лохматых бровей блеснул быстрый взгляд.

– Мы с тобой, любезный, не встречались нигде?

Владелец лавки словно бы съёжился, сжался, спина его ещё больше согнулась. И опять уклончивый ответ:

– Господин офицер, не всегда встречаются люди, иногда встречаются души. Одни – для беседы о Боге, другие – для мести…

Железнов уже шагал по улочке, спускавшейся к морю, а лавочник всё кланялся, всё кланялся…

Проталкиваясь через базарную толпу, Григорий Иванович издалека заметил дервиша, сидевшего возле стены и пристально вглядывавшегося в него. Фигура была, конечно, колоритной, но ничего выдающегося собой не представляла. Однако, когда Железнов подошёл достаточно близко, дервиш вскочил и издал вопль, указывая на него пальцем. Он продолжал кричать, а люди вокруг оборачивались и, едва глянув на русского офицера, бросались врассыпную. Обескураженный Железнов стоял посреди пустеющей улицы и ничего не понимал…

…Вернувшись на корабль, он нашёл Дмитрия Каратыгина на палубе, где шла авральная работа по подготовке к переходу в Севастополь. Вместе полюбовались шашкой. Каратыгин спросил о цене. Узнав, он очень удивился:

– Не понимаю… Я думал – раза в три больше. Ты проверил? Может быть, шашка-то с дефектом.

И тогда Железнов рассказал ему всё, что с ним произошло. Упомянул и то, что лицо лавочника показалось ему знакомым. Каратыгин задумался.

– А не кажется ли тебе, ма шер, что в этой лавке окопались лазутчики? Понимаешь, это бывает: мельком увидишь какое-то лицо, и оно запомнится, засядет в памяти. А спустя какое-то время, снова увидев этого человека, ты мучительно пытаешься вспомнить… Но очевидно одно: человек этот когда-то был связан с тобой или находился близко. А насчёт дервиша… Знаешь, надо бы его расспросить. Давай сходим туда ещё раз, я сейчас всё устрою…

Он подозвал к себе мичмана, дал поручение, и уже через несколько минут всё ещё с шашкой в руках офицеры сошли по трапу на берег. Каратыгин тут же стал оглядываться по сторонам, разыскивая кого-то. На вопрос Железнова ответил, что нужен ему Фёдор Грязнов, списанный вчистую матрос с «Алмаза», где Каратыгин служил ещё недавно. Грязнову, как оказалось, возвращаться было некуда – за время его службы вся семья его, все родичи в деревне погибли во время эпидемии холеры. А посему решил он остаться здесь, в Сухум-кале. Года за два он настолько освоился здесь, что стал заправским рыбаком, научился говорить по-турецки и по-абхазски, стал почти своим человеком.

Вскоре Каратыгин выудил из толпы коренастого, заросшего Грязнова с пудовыми кулаками, и после короткого разговора они втроём отправились к тому месту, где, как оказалось, постоянно обретался этот дервиш. Пройдя немного, Грязнов оставил их, а сам пошёл вперёд. Ещё через пару минут он вернулся, крепко держа за руку перепуганного дервиша. Потом они довольно долго разговаривали. Дервиш вначале отказывался, мотая головой, потом стал нехотя что-то рассказывать, но потом увлёкся и говорил быстро, жестикулируя, обращаясь к небу. Когда он закончил, Грязнов освободил его, и тот, пятясь и кланяясь отошёл немного и пустился наутёк.

Грязнов по неистребимой русской привычке полез в затылок, покряхтел, но всё же в ответ на вопросительные взгляды господ офицеров рассказывать не стал, а спросил:

– Это правда, что господин лейтенант купил какую-то шашку?

Получив подтверждение, он попросил разрешения посмотреть на покупку. Едва Железнов развернул тряпицу, в которую оружие было завёрнуто, Грязнов посерьёзнел и даже не вынул клинок из ножен. Помолчав, начал говорить:

– Тут, ваши благородия, стало быть, такая история. Я честно скажу: сам не верю, но перескажу в точности, как этот жулик рассказал. Оказывается, какой-то неведомой силой ему в голове было сказано, что у господина лейтенанта в руках шашка Исмаила из рода Хатхуа. Род древний, людей в нём много, во многих аулах жили и живут. Но Исмаила знали все, потому что он был храбрый воин. И честный. Он никогда не убивал безоружных людей и никогда за врага пленного не просил выкупа. Красавец, говорит, он был, женщины Кавказа вздыхали о нём, особенно тогда, когда на праздниках выходил он на поединки со всеми желающими. И в стрельбе, и в борьбе, и в сражении на шашках равных ему не было. И мужчины узнавали его издалека: по посадке на коне, по газырям серебряным, про которые он говорил, что в них у него тридцать смертей для врагов, по неуловимому движению, каким выбрасывал он из-за спины ружьё при встрече с незнакомцем. В горах нередко нельзя разойтись двум коням. Ему уступали дорогу всегда, осаживая коня до более широкого места на тропе. А там, по обычаю здешнему, спрашивали:

– С чем ваша встреча?

И Исмаил отвечал:

– С Богом и миром.

И слышал в ответ:

– Да благословит Магомет ваш путь в горах и долинах!

…В те давние годы из всех стран Востока и с Кавказа в Стамбул, на Ат-Мейдан съезжались лучшие мастера-поединщики. И на этой площади с шашками в руках проверяли своё боевое искусство. Исмаил не один раз выходил победителем в этих сражениях. Но слава вскружила ему голову, гордыня его обуяла, забыл он, что всё дано ему от ихнего Аллаха. И однажды перед поединком он не прочитал молитву аллахам из утреннего намаза. А там говорится, что любой мусульманин служит Аллаху и прибегает к нему за помощью и просит наставить его на путь правый, просит отклонить от него всё злое, избавить от соблазнов шайтана… А Исмаил, стало быть, всего этого не попросил. И одолел его шайтан. И перенёс его душу, которая стала жаждать крови, прямо во время боя в его шашку, которой он бился.

Исмаил упал замертво, а шашку подобрал кто-то из толпы. И с той поры исмаилова шашка несла гибель всем, кто ею владел. Когда погибал очередной хозяин, всегда находился человек, которого эта шашка соблазнила. И она была безопасна до того момента, пока лежала без применения. Но стоило только взять её в руки для боя, как человек погибал… А клинок переходил всё в новые и новые руки. И всё больше и больше людей погибало из-за того, что взяли его. Эта худая слава идёт уже очень давно, люди её опасаются, многие уже знают, как выглядит эта заклятая шашка. Потому и разбежались, когда этот дервиш начал вопить…

Каратыгин помрачнел:

– Значит, это та самая шашка?

– Та или не та, мне неведомо. Только посмотрите по сторонам.

Вокруг них опять образовалось пустое пространство. Но изо всех щелей, из-за каждого угла выглядывали люди и смотрели на них, многие даже тыкали в них пальцами, объясняя что-то соседям.

Каратыгин встряхнулся и, взяв Железнова под руку, повёл его по улице, говоря:

– А теперь, милый мой, показывай, где та самая лавка. Сейчас мы этого купчишку тряхнём и вернём шашку.

Лейтенант заупрямился:

– Слушай, Митя, я не настолько суеверен, чтобы верить в эти кавказские сказки. Конечно, звучит это всё красиво, но в девятнадцатом столетии идти на поводу у каких-то козней какого-то шайтана…

– Да я же тебе то же самое говорил уже! Меня не шайтан пугает. А вот то, что ты где-то видел этого человека, и он знает какие-то подробности из твоей жизни, – это, согласись, нужно проверить.

Фёдор Грязнов подался вперёд:

– А дозвольте спросить, господин лейтенант!

Каратыгин согласно кивнул.

– Эта лавка, где шашку-то брали, где находится?

Железнову не хотелось объяснять отставному матросу, что он просто бездумно шёл по улицам, и ноги сами привели его к встрече с тем человеком. Поэтому он отмахнулся:

– Да что её запоминать? Лавка как лавка. Где-то здесь, рядом. Походим и найдём.

После довольно долгого хождения по близлежащим улицам Железнов уже хотел было сдаться, но в этот момент он увидел то, что искал: ковёр на входе в лавку, на котором вытканы какие-то письмена, запомнившееся дерево за дувалом на противоположной стороне улицы. А самое главное – возле входа в лавку стояла та самая резная деревянная скамья. Григорий Иванович облегчённо вздохнул:

– Вот же она! – и жестом пригласил всех за собой, но Грязнов не двинулся с места, сказав:

– Не та эта лавка.

– Как – не та? Всё совпадает.

– Не та. Эту лавку я знаю. Здесь абхаз чаем торгует и всякой разностью.

Каратыгин откинул ковёр, заглянул внутрь.

– Верно. Колониальные товары. Этот запах неистребим.

Вышедший навстречу хозяин не имел ничего общего с торговцем оружием. Извинившись, они отошли в сторону. Железнов вглядывался в окружающее и всё более убеждался, что ошибки нет, что перед ним именно та лавка, каким-то чудом преобразившаяся. Он схватил Грязнова за руку и потащил его к кучке местных жителей, стоявших неподалёку.

– Спроси их, спроси! Была ли здесь оружейная лавка?

– Да чего спрашивать, ваше благородие! – отнекивался Грязнов, но всё же подошёл и поговорил. Вернувшись, сказал, что эти люди всю жизнь живут на этой улице и никогда ни здесь, ни на ближних улицах такой лавки нет. Да и в Сохуме ничего подобного не бывало. На базаре, конечно, можно купить и кинжал, и саблю, всё, что захочешь, но продают немного – по две-три штуки. А вот так, чтобы очень много, они не припомнят.

Растерянный Железнов подошёл к Каратыгину:

– Я ничего не понимаю… Готов голову заложить, что это – то самое место. Митька! Помоги! Ведь я же не сошёл с ума!

Каратыгин развёл руками:

– Есть в мире много, мой друг Горацио…

…Каратыгин вернулся на корабль, Грязнов тоже куда-то исчез. А Железнов долго ещё бродил по улицам городка и вглядывался во все двери. Уже сдавшись и подходя к порту, он увидел того самого дервиша на том же самом месте. На какой-то миг показалось, что у него изменилось лицо, что это лавочник-оружейщик… Потом наваждение прошло. И Железнов тоже прошёл. Мимо…