…Они сошлись ровно так, как было назначено, с той только разницей, что к месту встречи прибыл Змаевич на одной своей капитан-командорской скампавее, все остальные тридцать судов, как доложил царю Матвей Христофорович, под командой бригадира Волкова охраняли выход из Рилакс-фьорда. Именно туда, увидев русских, вице-адмирал Эреншельд увёл свой отряд в надежде на то, что он сумеет, лавируя меж островами, исчезнуть из поля зрения и напасть на русских с тыла. А там, глядишь, и Таубе придёт на помощь. Эреншельд полагал, что Ваттранг изрядно потрепал русский шхерный флот во время прорыва, и сюда, в шхеры западного побережья, явились всего лишь их остатки, с которыми вполне можно управиться, остальные уже лежат на дне морском.
Две ошибки. Две роковых ошибки. О первой он узнал довольно быстро, убедившись в том, что из фьорда выхода нет кроме тех узких каменных ворот, через которые они только что вошли. Но с этим-то он справится. Узкий проход не давал возможности русским скампавеям и галерам развернуться широким фронтом, совершать обходной манёвр, а это – огромный плюс, господа! Как только поднимется благоприятный ветер, вице-адмиральский фрегат «Элефант», несущий на борту десятки орудий, закупорит собой горлышко бутылки, и попробуйте его взять! Мы будем расстреливать русских методично и спокойно, господа!
Примерно в этом ключе он говорил со всеми офицерами отряда. Второй, тайной, целью этих разговоров было узнать настроение команд. Ещё несколько лет назад он не сомневался бы в подчинённых нисколько, но постоянные поражения на суше, слишком долгое отсутствие короля, всё более унывающая страна сделали своё дело, и Эреншельд уже не был ни в чём уверен…
Во второй своей ошибке Эреншельд убедился на следующее утро, когда вернулись наблюдатели, посланные на ближайшие высокие точки побережья. А вернулись они с новостью неутешительной: количество русских шхерботов, полугалер, скампавей возросло до сотни! То есть получалось, что вся мощная шеренга кораблей Ваттранга полностью упустила русских! Что случилось? Во всяком случае, ему оставалось теперь только одно: выстроить глухую оборону, послать гонцов к Ваттрангу за помощью и держаться, держаться до тех пор, пока эта помощь не придёт…
– Да, он явно настроен на оборону. Будет драться и ждать помощи, – Пётр обернулся к Вейде. – Как считаешь, Адамыч?
– Я думаю, что это очевидно. Сам строй кораблей говорит об этом.
За годы шведского плена Вейде не тратил время попусту, а разговорами с разного рода людьми и подробнейшими расспросами сумел не только овладеть шведским языком, но и изучить многое в устройстве, в организации шведского флота, узнать кое-что об излюбленных приёмах здешних флотоводцев. После того как его обменяли на пленённого шведского генерала, Вейде оказался весьма полезным, настолько, что и сегодня Пётр выбрал именно его скампавею в качестве судна командного, в качестве боевого своего местоположения.
…В глубине Рилакс-фьорда, держась поближе к берегу, расположился Эреншельд со всеми силами, которые у него были. Корабли развернулись напротив русских вогнутой дугой, в центре которой стоял на якоре флагманский фрегат, а по сторонам расположились крупные галеры – высокобортные, хорошо вооружённые, взять которые на абордаж будет не так-то просто. Позади флагмана стояли ещё и резервные шхерботы. Всё это было простым повторением самого, пожалуй, древнего боевого строя, который использовался сотни раз столетиями, но находка Эреншельда состояла в том, что на сей раз он заметил возможность защититься и природными очертаниями бухты. При таком расположении он мог одновременно использовать почти всю имеющуюся у него артиллерию. Вейде доложил, что наблюдатели насчитали у противника более 120 орудий – это была сила грозная, способная в щепки разнести всю русскую флотилию, по числу пушек и по мощи одного залпа очень уступавшую шведам.
…А вокруг фьорда громоздились скалы, и надо всем вздымалась давшая название этому месту гора Рилакс. Эреншельд учёл и это: пехоте обойти позицию шведов по берегу практически невозможно, он вполне мог оставаться спокойным за свой тыл.
Русская линия выстроилась поперёк фьорда. Честь первыми атаковать противника досталась авангардному отряду. На флангах – по шесть скампавей, в центре – остальные одиннадцать нацелены на фрегат. Все эти двадцать три полулодки, полукорабля несли на себе четыре тысячи готовых к штурму морских пехотинцев. Сразу за центральной группой – командная скампавея с царём, ещё дальше, в самом горле фьорда, – полугалера Апраксина. И уже за ним, в открытом море, возле острова Сведьехольм находилось то, чего Пётр сейчас никак не хотел бы видеть: наготове, но в полном бездействии стоял весь остальной русский шхерный флот! Только четвёртая его часть смогла развернуться в узком пространстве напротив шведов, и Апраксин резонно, хотя и цинично, сказал, что по мере того, как будут разбиваться ядрами русские скампавеи из передового отряда, строй будет пополняться из этого большого резерва…
Шаутбенахт внимательно изучал построение шведов. Против флангов он недаром поставил самых сильных и опытных командиров: Змаевич, Волков, Бредель, Ерофеев, Лефорт, Полтинин… Галеры шведские отличались от русских не только размерами и более сильным пушечным вооружением, но и довольно высокими бортами, вполне сравнимыми с высотой некоторых крупных кораблей, поэтому штурмовать их нужно было большим количеством людей. Особенную трудность представлял собой «Элефант». Фрегат и взаправду выглядел слоном среди зверей размерами поменьше… Да, с таким справиться будет нелегко! Но справляться-то надо!
…Час за часом ни одна из сторон не предпринимала никаких действий, ожидание решительных событий уже становилось невыносимым. Около полудня на шпироне флагманской скампавеи собрались офицеры. Адмирал Апраксин уточнил варианты предстоящего сражения, условились о сигналах. Шаутбенахт предложил послать немедленно парламентёра к шведам. Выбор пал на Пашку Ягужинского. Собственно говоря, Пашкой он был только для шаутбенахта, поскольку в уже давние времена брал он Ягужинского в преображенцы ещё мальчишкой. С той поры он уже давно стал Павлом Ивановичем. Служил Ягужинский старательно, участвовал в нескольких походах, отличался необыкновенной общительностью и весёлостью, постоянно превосходным состоянием духа, умением расположить к себе собеседника. Всё это вместе взятое постепенно, особенно после близкого знакомства с Меншиковым, вывело его в круг людей, способных выполнять особые поручения дипломатического характера, а через некоторое время, после ознакомления с работой заграничных дипломатов, сделало его одним из доверенных лиц царя. Была, правда, и ещё одна причина их взаимоприязни. Ягужинский смолоду был по характеру щёголь. Все имевшиеся у него деньги он пускал на платья нового покроя, лучшие парики, парижские и кёльнские духи и воды туалетные, на позлащённые кареты, которыми, кстати, охотно пользовался в особых случаях и царь, в обычное время обходившийся своим любимым стареньким возком… Вот и сегодня генерал-адъютант Ягужинский, прибыв к Петру на место событий с отчётом о выполненном очередном поручении, выглядел так, будто явился на дипломатический приём – символом мощного государства, уверенного в своей правоте и силе.
– Вот пусть Ягужинский и поедет. Грамоту давать ему не будем, а на словах ты, Павел Иванович, скажи этому Эреншельду, что против него стоит сам генерал-адмирал Апраксин, так что на успешный исход боя пусть не рассчитывает. При сдаче гарантируем достойное содержание солдатам и матросам, а всем офицерам и командующим – сохранение чести, формы и оружия!
Шлюпка с парламентёрским белым флагом направилась прямиком к фрегату, где Эреншельд нервно расхаживал по палубе. Вся команда «Элефанта» замерла в нетерпеливом ожидании. Ягужинский поднялся на борт по сброшенному верёвочному трапу, словно всю жизнь этим занимался – ловко и непринуждённо, но пробыл там недолго. Вскоре его шлюпка вернулась, и Ягужинский доложил членам консилия:
– Шведский контр-адмирал, сиречь шаутбенахт Нильс Эреншельд сдаваться отказывается наотрез. Сказал буквально следующее, ручаюсь за точность: мол, я всю жизнь верно служил своему королю и Отечеству и, как до сих пор жил, так и умирать собираюсь, отстаивая их интересы. Царю, как от меня, так и от моих подчинённых другого нечего ждать, кроме сильного отпора и, ежели он решится взять нас в плен, мы ещё с ним поспорим шаг за шагом до последнего издыхания… А вначале, правда, просил дать возможность уйти со всеми своими кораблями, на что получил категорический отказ.
Пётр и не рассчитывал на иной ответ. Сразу же после доклада Ягужинского он отпустил всех по местам, и как только это случилось, кивнул генералу Вейде:
– Давай, Адам Адамыч! Теперь дело за вами: Змаевич с одного фланга, ты – с другого…
И ровно в два часа пополудни ударил пушечный выстрел и на мачте скампавеи взвился синий флаг – заранее условленный сигнал общего штурма.
И – взметнулись в воздух сотни вёсел, легли на волну, захватили всю тяжесть морской воды, черпанули, оттолкнулись от неё, как от крепкой стены, рванулись вперёд… Ах, как же это страшно, кабы все это знали! У любого человека в голове желание заложено: встречать смерть лицом к лицу. Он не увидит её, не успеет увидеть, но сознание того, что ты от гибели не уворачиваешься, не бежишь, придаёт тебе силы, наполняет твой дух мужеством. Вот это и чувствуют офицеры стоящие на шпироне со шпагами обнажёнными и пистолетами, морские пехотинцы со своими фузеями. Они идут навстречу смерти, они её презирают, они не боятся её! Но, боже мой, как же страшно другим, остальным, оружие которых – вёсла, а сидят они на скамьях, называемых здесь банками, по нескольку человек, и сидят, уж так устроены все гребные суда, спиной к врагу, спиной к вылетающей из орудий и ружейных стволов смерти, не видят её, и только бесконечная молитва возносится к небу без единого звука, без единого слова: «Пронеси, Господи, пронеси, Господи, пронеси, Господи»… А вокруг крики, выстрелы, пороховой дым, вздымаются столбы воды, и надо в этом аду не смотреть по сторонам, а мерно раскачиваться по команде, не сбиваться с темпа, задаваемого сержантом, и тянуть, тянуть на себя этот толстый валёк и не думать о соседе по банке, которого уже убили и он, упав на дно скампавеи, стал тебе мешать правильно грести… Но не выбросишь его за борт, грех! А ведь не такой же грех ли, когда попираешь ты его ногами, которым нужна опора? Ах, всё это – для мирной минуты, для спокойного времени! Сейчас не до этого. Нужно забыть обо всём и мерно качаться, качаться, качаться… И он качается и качается. А ядра и пули всё летят и летят.
Первая атака на центр разбилась на мелкие брызги, как волна об утёс. Откатилась, оставив на воде обломки бортов и мачт, изо всей мочи пытающихся спастись десантников – бутырских, галицких, семёновских… Отовсюду крики:
– Помогите, братцы! Спасите!
Братцы помогают, спасают многих, но многих же утягивают под воду тяжёлые намокшие мундиры и оружие, которое они не выпускали из рук до конца. Отходят скампавеи по сигналу, становятся в исходный ордер, начальный строй. На пустые места устремляются тут же из тыла новые полугалеры. И вот авангард русского галерного флота уже, будто и не узнавший потерь, через час после начала битвы стоит готовый к новой атаке.
Пошли. Накатились. Почти вплотную подобрались к «Элефанту», но, такой неуклюжий на вид, слон этот оказался довольно ловким: горячими орудийными плевками, плотным ружейным огнём и на сей раз не подпустил к себе нападающих, хотя вся палуба была усеяна убитыми матросами и солдатами, обрывками снастей, остатками рангоута, горящими кусками парусов… Нападающие тоже в долгу не остались: действовали, в основном, тоже артиллерией, тоже десяток куршейных пушек, как самых мощных, долбил борта фрегата на уровне воды, стараясь попасть чуть ниже ватерлинии. Иногда это удавалось, таких пробоин уже было немало, большая часть шведов бросилась в трюм – закрывать путь хлынувшей воде. Борьба за живучесть шла там, по всей видимости, довольно успешно, потому что огонь не ослабевал ни на мгновение. Уже убиты прекрасные офицеры, два Ивана – Ерофеев и Полтинин, уже серьёзно ранен любимец флота Волков, уже шаутбенахт Михайлов десяток раз пожалел о том, что нет здесь незаменимого Меншикова, Алексашки, который способен в любое пекло сунуться, очертя голову, отмахаться от смерти ловкой своей шпагой, попутно отправив первоочерёдно на небеса с десяток противников… Да, пригодился бы здесь Данилыч, чертяка пройдошливый! Хоть и потяжелел в последнее время, а лихость из него всегда так и прёт! Уж он-то нашёл бы способ забраться на борт «Элефанта»! А впрочем… Надо ли сейчас драться со слоном? Фигура, конечно, очень сильная, но её защищают кони, пешки… А что, если…
Шаутбенахт повернулся к Вейде:
– Давай, Адам Адамович, поднимай сигнал отбоя атаки и сбора командиров!
Собрались быстро, по-походному, прямо в шлюпках у борта флагманской скампавеи. Пётр был краток:
– Следующий приступ поведём против флангов. Галеры пониже фрегата, орудий у них меньше, проще будет абордировать. Ветер у нас сейчас с веста, посему нам выгодно приложить усилия к захвату галеры «Транан» на нашем левом фланге. Ветер нам поможет в продвижении захваченной галеры к её соседям – «Эрну» и «Грипену», а может быть, даже перенесёт пожар с «Транана» на них. В третьем штурме, прошу всех запомнить, отбоя не будет. Идём только вдоль шведского строя, последовательно добираясь до «Элефанта». Против фрегата будут стоять из одиннадцати… пять скампавей, остальные поровну направятся на фланги! А сейчас… Помолимся о том, чтобы наше предприятие увенчалось победой. С нами Бог, с нами правда! По местам!
Нильс Эреншельд, наблюдавший за русскими в трубу, видел, как собрались шлюпки, видел высокую фигуру на борту скампавеи, пытался угадать: это не Апраксин, невысокий и малоповоротливый… Меншиков более подошёл бы, но по последним слухам он сейчас в опале. Голицын? Но он – сухопутный предводитель войск, а на море… И с удивлением обнаруживал Эреншельд, что у него нет подходящего человека для этой фигуры. Это мог быть только и только русский царь! Но он, и это абсолютно точно, находится с парусным флотом в Ревеле, недаром Ваттранг не идёт вместе с Лилье и с Траубе сюда на помощь, а караулит русских на пути их возможного появления!
В том, что помощь шведского флота понадобится, Эреншельд уверился бесповоротно ещё тогда, когда стоял он у перешейка. Вначале у строящегося русскими волока (а работы шли непрерывно, об этом извещала не только разведка, но и недалёкие звуки падающих деревьев и стук многих топоров) всё было в полном соответствии с намеченным планом, всё настолько дышало спокойствием, что Эреншельд поймал себя на том, с каким весёлым нетерпением он ожидает свидания с этими русскими, понапрасну тратящими силы на ненужное дело. В какой-то момент он даже пожалел этих глупцов, совершенно не подозревающих о раскрытии своего замысла выйти в тыл к шведскому королевскому флоту. Они не ведают того, что как только построят свою деревянную дорогу и начнут перетаскивать своих цыплят, из-за ближайшего острова выйдет отряд контр-адмирала Нильса Эреншельда и поджарит этих птичек на огненном вертеле!
И вот именно на таком настроении, на взлёте духа Эреншельд был ранен появлением русских скампавей на юге! Получалось… А ничего не получалось! Русские прорвали строй Ваттранга, строй прославленного флота? Быть того не может! Видимо, Ваттранг получил известие о выходе из Ревеля русского парусного флота и пошёл навстречу, на генеральную баталию? А шхерный флот этим воспользовался и, потеряв при обстреле большую часть своего состава, вышел сюда, и будет играть теперь в другую игру: кто кого поймает…
Эреншельд растерялся. Будь он порешительнее, он пошёл бы на русский авангард сразу же, едва его обнаружив. И одержал бы победу, потому что в открытом море, на больших глубинах он мог двигаться, мог постоянно менять расположение кораблей поддержки. И тогда не Траубе струсил бы между двумя группами авангарда противника, а уже сами русские оказались меж двух огней! Но… произошло прямо противоположное. Русские тоже сделали паузу, тоже не атаковали, явно выжидая чего-то. И уже ранним утром следующего дня стало понятно: шхерный флот противника каким-то чудом, сохранившись полностью, миновал эскадру Ваттранга. Оказалось, что не тридцать пять скампавей будут противостоять шведскому отряду, а полная сотня! А это, господа, уже совсем другое дело! Нужно уходить…
И вот теперь Эреншельду оставалось радоваться тому, что удалось найти практически неуязвимую позицию, что на его кораблях боезапас не растрачен, его хватит надолго, что отбиты уже две атаки, а неисправимых повреждений на фрегате и прочих судах отряда не обнаружено. В общем, в такой ситуации вполне можно было дождаться помощи Ваттранга, Лилье и Траубе. В этом случае русские будут зажаты у входа в этот самый Рилакс-фьорд, и тогда уже они сами будут вынуждены выслушивать ультиматум о сдаче! Или погибнут!
Размышления такого рода посетили контр-адмирала во время созерцания суеты вокруг русской флагманской скампавеи и привели его в отличное расположение духа. И он уже с некоторой снисходительностью наблюдал за непонятными пока перестроениями в русском ордере и готов был к любому продолжению…
А продолжение оказалось стремительным и страшным. Эреншельд не мог знать, что всем русским гребцам сержанты и морские комиты и подкомиты уже объяснили необходимость именно такой предельной скорости:
– Теперь, братцы, от вас самих зависит жизнь ваша. Идём, к примеру, на крайнюю от нас левую галеру. Расстояние, на котором нас могут достать из орудий наверняка, – саженей двести. Поэтому вначале идём нормально, спокойно, но как только подойдём к опасному краю, здесь надобен такой рывок, чтобы пушкари свейские не успевали прицел менять. Нам бы скорей под борт проскочить, там пушки уже бесполезны, разве что их нам на головы обрушат. Чем быстрей проскочим между ядрами, тем живей будем. Ведь там, у борта, уже другой разговор. Там каждый за свою жизнь и за жизнь товарища своего сам отвечает. А пушкарям на подходе надобно давить ихних бомбардиров, не давать им стрелять…
Эх, и как же они рванулись наперегонки к шведскому строю! Всего несколько залпов успели сделать галерные орудия по наступающим. При том, что на каждой галере было от четырнадцати до шестнадцати пушек, и это был очень плотный огонь, скампавеи, как сухой песок меж пальцев, пронеслись, невредимые (!), стукнулись бортами, осыпаемые сверху пулями; полетели абордажные «кошки», крючья, заготовленные заранее смоляные чадящие факелы, поднялись штурмовые лестницы, по которым неистребимые русские десантники карабкались вверх, падали в воду вместе с перерубленными канатами, падали убитые, раненые… Оставшиеся в живых вновь забирались на свою скампавею, снова пробирались к борту, карабкались на палубу, на которой – выстрелы, скользкие лужи крови, лязг оружия, хрипы, крики, стоны… Оттеснили, дьяволы, шведов от бортов, прижали к мачтам, наставили оружие. Стук первого брошенного на палубу шведским матросом ружья не был услышан в грохоте боя, шедшего на всех галерах, но сдался «Транан», сдался! И сдаются одна за другой после бешеного русского штурма, тоже спускают свои флаги галеры «Эрн», «Грипен», «Лаксен», «Геден», «Вальфиш». Только «Элефант» – огромный и грозный слон – ещё оглушительно ревёт всеми орудиями, будто призывая на помощь всех своих соплеменников. А на палубе у него тоже идёт абордажная схватка, во время которой мгновения решают – жить человеку или не жить.
А Эреншельду кажется, что он уже и не живёт вовсе. Кровь струится из колотых и пулевых ран, его окружили защитники и пробиваются с ним к трапу. Капитан «Элефанта» Сунд, старый приятель Нильса, кричит ему прямо в ухо:
– Спасайтесь, контр-адмирал! Не упрямьтесь, во имя дружбы нашей и во имя Господа!
Но скользко, ах, как скользко у трапа от крови! Ноги вдруг ушли из-под Эреншельда, и он упал с высоты в воду, теряя от удара сознание. И последним его ощущением было полное нежелание сопротивляться судьбе…
А первое, что он увидел, вернувшись на этот свет, было красное от напряжения лицо капитана Бакеева, втаскивавшего Эреншельда в свою скампавею.
Позже считали потери, пленных и трофеи. Там же, на берегу Рилакс-фьорда, провожали в последний путь 127 погибших русских солдат и офицеров. Неподалёку хоронили около четырёх сотен шведов. В плен был взят весь оставшийся в живых личный состав кораблей противника. А они, изрядно повреждённые, тем не менее были вполне способны одолеть переход от Гангута до петербургских верфей, где их всех можно было привести в порядок и использовать в русском флоте. Ягужинскому Пётр поручил немедля взять у Голицына сопровождение и скакать в Петербург с донесениями в Сенат и поручениями.
– Впрочем, по пути тебе не грозит почти ничего: вся Финляндия стараниями и усердием Голицына уже чиста от шведов! А на воде нам их королевский флот ещё добивать надо.
Помедлил, поскучал лицом, как бы нехотя добавил:
– Меншикову… Скажи там… от меня. Пусть начинает великий триумф готовить. Когда вернёмся из похода, отпразднуем на славу. И пусть там не воображает о себе много! Просто – он умеет, а поручить больше некому. Скажешь: средств и сил на это не жалеть, но деньги потраченные буду считать сам!
За последовавший месяц успели многое. В последний день июля над Рилакс-фьордом вознёсся к небесам благодарственный молебн, трижды дали залп все имевшиеся в наличии орудия и ружья. В клубах порохового дыма над захваченными шведскими судами далеко-далеко, всей Европе, всему миру были видны Андреевские и трёхцветные петровские флаги над приспущенными и склонёнными шведскими…
Весь галерный флот направился кратчайшей морской дорогой к Стокгольму. Именно на этом пути была опорная точка, над которой русский царь уже давно размышлял. Разглядывая карту, он каждый раз поражался – насколько рационально природа устроила почти в середине входа в Ботнический залив настоящую крепость: густую россыпь скал, небольших и крупных островов со сложными и полностью неизведанными проливами и фарватерами. Похоже было, что давным-давно существовавшая здесь горная страна вдруг опустилась, провалилась, всемирный океан тут же восстановил равновесие, хлынув в образовавшуюся впадину, лишь только макушки высоких гор остались над уровнем выравнивающей всё воды…
Петра всегда привлекало это место, которое при некоторых усилиях могло стать ключом не только к Скандинавии, но и ко всем европейским странам, примыкающим к Балтике. Заглядывая далеко вперёд, он часто представлял себе на этих островах мощную, хорошо вооружённую и укреплённую часть государства российского. Расположившись на пересечении всех морских путей Балтийского и Северного морей, она контролировала бы все неожиданности, которые кто бы то ни было замыслил против России. Кроме того, он не мог не видеть, что сильный флот, создаваемый сегодня, должен иметь постоянную для него базу. Кроншлот постепенно становился всё более и более неприступным для противника, но замерзающий залив мешал русскому флоту в любой момент, когда это было бы необходимо, выйти в открытое море. А вот здесь море замерзало не всегда…
Шаутбенахт Пётр Михайлов (сейчас уже – и царь русский Пётр Алексеевич Романов в одном лице) и предположить не мог, что у последующих правителей будет историческая близорукость, в вихре многих других забот начнётся женский век династии, и об этих островах все забудут прочно и надолго – на сто с лишним лет. Только потом здесь будут сделаны слабые попытки создать морскую крепость. Сто двадцать пять лет спустя потомки и наследники Петра построят здесь всего лишь три башни, казарму, склады, конюшни и прочие вспомогательные помещения. После героической обороны маленького русского гарнизона против английской и французской эскадр всё построенное будет снесено с лица земли. Острова вновь отойдут к Швеции… Но в тот день обо всём этом никто не мог и догадываться хотя бы потому, что война всё продолжалась, острова ещё принадлежали шведам.
Когда флотилия приблизилась к Аландскому архипелагу, у одного из красивейших островов, на котором не было признаков присутствия человека, Пётр, повинуясь неожиданно возникшему желанию, велел сделать остановку. Уже весь дрожа от нетерпения, он торопливо взял ружьё, припасы и ушёл на шлюпке к берегу. Выпрыгнув в прибойную волну, наказал матросам ждать до вечера. И стал подниматься на поросшие лесом холмы, где, по его разумению, можно было хорошо поохотиться. Пытавшихся оградить его от неразумного шага или, по крайней мере, выделить какую-то охрану, царь оборвал резко, не допуская возможности уговоров:
– Мне нужно побыть одному. Заодно, может, и зверя какого-нибудь добуду!
Напомнить Петру о приступах болезни, с непредсказуемой, всегда неожиданной регулярностью посещавших его, никто не посмел…
Предположения об удачной охоте оказались куда бледнее действительности. Остров, по всей вероятности, люди посещали крайне редко, и живность всяческая расплодилась беспрепятственно. Первого зайца он сшиб выстрелом на прыжке, ещё совсем недалеко уйдя от берега. После третьего он пришёл к выводу, что животные здесь совсем не боятся человека… Стало неинтересно. На вершине холма осмотрелся. На запад до горизонта тянулись бесконечные острова, островки, островочки, просто торчащие из воды камни. Где-то там, на западной оконечности архипелага, стоит, наверно, флот Ваттранга и иже с ним. Будет давать бой? Вряд ли. Они недаром ушли от Гангута, прекрасно понимая, что если русский шхерный флот займёт Аланды, то это – прямая угроза Стокгольму, уже полтора десятка лет покинутому королём. И парусный флот России, освобождённый от необходимости поддерживать своих малых собратьев, может просто пойти на соединение с ними, минуя шведский частокол у Гангута. Ведь русские сидели в Ревеле лишь до тех пор, пока была в том необходимость, а сейчас, когда галерники прорвались, их в Ревеле ничто не удерживает и они вдоль южных берегов Балтики могут идти, куда им заблагорассудится…
Он сел на землю, выпил почти всю походную баклагу венгерского и долго смотрел на воду и камни, поднимающиеся из воды. Просто смотрел. Была вокруг тишина, если считать частью этой тишины крики чаек, плеск накатывающихся на берег волн да шум деревьев, клонящихся под свежим ветром. Смотрел без мыслей, без страсти, без прикосновения к сути увиденного, без воспоминаний. Выключились все чувства, самый мозг, казалось, исчез, растворился в этой пустоте. И кто-то в этой самой пустоте задавал вопросы. Это не были слова, он не видел никого вопрошающего. Он почему-то ЗНАЛ, что очередной вопрос, как и самый первый, не возникнет из пространства. Не напишется огнём на стене: мене, текел, фарес… или упарсин… Он был нигде и повсюду, он был никем и всем, он был в этот час камнем, морем, лесом и проникающим каждую частицу Вселенной Духом…
У него не было ответа на всепроникающие вопросы. Он понимал, какого именно ответа ждёт от него ЭТО ВСЁ, но ответить не мог, потому что знал: нужно отвечать истиной. Но что есть истина? Ложное становится правдой, честность – вновь ложью, грязь оборачивается чистотой, красивые люди становятся уродливыми, смешное проливается слезами… Суета, смешение, подмена, забвение самой памяти. И всё это называется жизнью, в течение которой, в этом проблеске, искре, ты что-то делаешь, добиваешься чего-то… И гаснешь. Зачем это всё?! Зачем дела свои оставляем другим, пока живущим? Чтобы помнили? Не будут помнить. Чтобы дело твоё памятником стояло? Исчезнет памятник. Хорошо, если от времени постепенно разрушится, а то придёт кто-то, перевернёт дело твоё, поставит на голову, а оно, дело твоё, почему-то, оказывается, на голове не стоит! Не стоит! А раз не стоит, то и вовсе не нужен этот памятник, стереть его с лица земли…
И зачем меня спрашивать, когда я не знаю ответа? Просто я – ничтожная частичка того, что называется жизнью…
…Так он сидел в великом молчании. В полусне и полугрёзах. В видениях неясных. Голова и тело были пусты и бессильны. Бесконечные образы метались в голове… Какой-то всадник проскакал, за ним – драбанты. Через ночь, ветер и дождь… Что, «брат», домой? Сидеть в турецкой крепости надоело? Или всё-таки самим туркам надоело твоё присутствие и подтолкнули они тебя к новым приключениям? Ты же не был пленником, Карл, ты мог уйти из Бендер в любой момент. Что же случилось, почему ты так сразу сорвался с места и летишь на своём арабском скакуне в неизвестность, а точнее – к смерти твоей неожиданной и ранней, туда, где почему-то на западном горизонте светлеет пятно…
…Что за пятно? Солнце сквозь мглу? Нет, это Анна, её измождённое лицо на подушке. Глаза закрыты, но она ещё жива, хотя умирает она, умирает! Он это понял сразу, как только увидел её обострившиеся черты, желтизну кожи и синеву вокруг глаз… Чахотка уводит её из этого мира, но почему ты меня не покинешь, не уходишь из меня, Анхе-е-е-н!
…Нет, это не он кричит. Это гремят салютом пушки русских кораблей на Неве, за которыми выстроились трофейные шведские суда, это оглушает музыка и крики народа, это поступь любимых преображенцев, астраханцев. А Триумфальные ворота украшены картиною: орёл, ухвативший за спину… слона! Да, слона, ведь «элефант» называемый зверь по-русски – слон. И ещё написано… Что же там написано? А-а, вот: «Русский орёл мух не ловит». И в эти ворота вносят шведский флаг, за которым идут офицеры во главе с Эреншельдом, а за ними пленённые моряки и солдаты… Выстрел!
…Выстрел. Пётр, мгновенно очнувшись, сообразил: на шлюпке обеспокоены долгим отсутствием. Стрельнул в ответ. И был напуган мощным шумом кустов буквально рядом, в двух саженях. Вскочил, выхватив свой узкий меч, и… облегчённо засмеялся: меж кустами мелькнул огромный лось.
Посмотрел на острова. Уже другим взглядом. Их ещё предстояло взять, предстояло идти до Стокгольма и потом заканчивать партию. Пешек карловых выбили удачно, коней лучших переиграли… Улыбнулся своим мыслям: нет, игра ещё не закончена. Вот сейчас, какую странную фигуру взяли – она и ладья и она же слон!
Он шёл к берегу всё в тех же «шахматных» размышлениях. О королеве, например. Эта фигура у брата Карла вживе не существовала, но всё же была – сильная, коварная, с некоторой любовью к королю, готовая предать его в любую минуту, если только он затронет её интересы. Имя ей – Европа! Пётр усмехнулся: а ведь предаст она Карла, обязательно предаст уже очень скоро. Женщины битых не любят… Вот у меня – королева!
Влюблённый до беспамятства в свою Катеринушку, он не знал, что все эти размышления о женщинах – заблуждение, что они жалеют и слабых, бегут и от сильных. Уже очень скоро ему предстояло убедиться в этом и в том, что кольцо замкнулось, что пришёл конец и этой любви, что через несколько лет ему придётся простить свою вторую изменницу, которая своей вины не признала. Что он казнит искусителя – этого мальчишку Виллима Монса, брата той самой, любимой когда-то Анхен, умершей в забвении вскоре после Гангутского триумфа… А он сам, надломленный изменой Катеринушки, через несколько месяцев от простуды, полученной им при спасении тонущих людей, от обострившихся сразу болезней, уже после окончательного завершения войны и полной в ней победы, отойдёт в мир иной в сияньи славы…
Неисповедимы дела твои, Господи!