Доставленное Змаевичем от Апраксина письмо Петра даже не удивило: насколько точно он предугадал его содержание. Оставив парусный флот в Ревеле под началом капитан-командора Вайнбрандта Шельтинга и едва прибыв на Гангутский полуостров, шаутбенахт Пётр Михайлов в первую очередь потребовал коня, и вдвоём с генерал-адмиралом в сопровождении охраны предпринял осмотр местности, рекогносцировку. Так он поступал практически всегда перед любыми решительными действиями, ведь чужой доклад, даже самый подробный, не заменит собственных глаз. Убедившись в том, что приказ его о захвате территории полуострова голицинскими полками выполнен («Ах, Мишка, Мишка, ты и сам не понимаешь, какое ты чудо, как у нас с тобой всё легко получается!»), что на конечном мысу уже установлены батареи, он решил, что эти меры достаточны против неожиданной высадки шведского десанта и что теперь можно об этой стороне дела не заботиться, а сосредоточиться на морской части операции.

А вот с этой самой морской частью получалось негладко. Ещё только глянув впервые на расположение шведских кораблей, Пётр сразу понял, что в открытом бою нынешними силами победить противника не удастся. Перед русскими во всей своей грозной красоте стояла несокрушимой стеной лучшая часть королевского флота, прибывшая сюда из Карлскруны и Стокгольма с единственным намерением – не пропустить русский флот на запад, а по возможности – и уничтожить его. Конечно, прикинул Пётр, можно бы подогнать парусный флот из Ревеля, тогда силы, считай, уравновесятся… Да, по числу кораблей. Да, по числу пушек. По отваге, пожалуй, и превзойдём шведа. Даже, может быть, победим. Но какой ценой? Гибелью матросов, пушкарей, десантников? Большой кровью и утратой многих кораблей?

Нет, здесь противника переиграть надобно, перехитрить! Придумать ему какую-то неожиданность. Не так ли, Фёдор Матвеевич?

Шаутбенахт не случайно обратился к генерал-адмиралу: тот уже давно был известен коварными, непредсказуемыми ходами. Офицеры, как легенду, передавали друг другу рассказ о сравнительно недавнем случае. Тогда, шесть лет назад, это ещё до Полтавы было, Карл себя очень уверенно чувствовал, и попытался в очередной раз уничтожить строящиеся Кроншлот и Петербург. В приказе генералу Любекеру было сказано просто, без затей и всяких дипломатических финтифлюшек: Кроншлот-крепость, а паче того Петербург, петровское детище, сжечь дотла, сровнять с землёй. Для этого сначала силами морского десанта разгромить русские сухопутные силы, которые, по мнению Карла, совершенно не ожидали нападения со стороны моря. Внушительная группа кораблей с десятками пушек на каждом, несколько тысяч морских пехотинцев, неожиданность – всё говорило о том, что здесь, на топком берегу, русским деваться будет некуда и они не окажут значительного сопротивления. А уже после этого Любекеру надлежало подступить к Кроншлоту и Петербургу. Флот будет атаковать крепости с самой укреплённой стороны, отвлекая внимание русских, а морская пехота ударит со стороны противоположной. Фёдор Матвеевич, стреляный воробей, как только догадался о сём, тут же отвёл основные силы поближе к Петербургу. Вот только совершенно случайно, по чьему-то недосмотру, обоз генерала Фризера отстал от своих, замешкался. А тут ещё, как нарочно, колёса у телег стали ломаться. Когда шведы высадили огромный десант, они быстро узнали от местных финнов, что обоз немалый только час назад ушёл с этого места. Шведы, естественно, кинулись в погоню, охрана обоза, заслышав это, бросилась врассыпную. Обоз достался десантникам почти без боя. Когда стали его потрошить в поисках вина и продовольствия, обнаружили вещи побогаче, принадлежавшие, по всей вероятности, какому-то обер-офицеру. Вещи передали командованию, и уже там обнаружилась среди них элегантная шкатулочка, инкрустированная перламутром и русским северным жемчугом. Но стоимость этой дорогой вещицы буквально померкла рядом с ценой письма, лежавшего в шкатулке. В письме командующий Апраксин просил своего генерала продержаться ещё пару дней. Этого будет достаточно, потому что войско в несколько тысяч солдат под командой самого Фёдора Матвеевича уже выступает и идёт на помощь.

Выслушав перевод письма, Любекер думал недолго. Он не был готов погибнуть в этих болотах, а посему, воспользовавшись тем, что корабли ещё не ушли, отменил всю операцию, вернул десант на фрегаты, которые, по мере того как загружались, уходили от этих мрачных берегов.

Апраксин, наблюдавший за всеми этими эволюциями из зарослей камыша на ближайшем островке, дождался, когда на берегу осталось несколько батальонов и силы русских и шведов уравнялись, приказал хорошо укрывшимся своим войскам атаковать. Всё произошло так стремительно, что уже через две четверти часа шведов на берегу не осталось, не считая тех, кто в последний момент успел сдаться… Фёдор Матвеевич постарался доказать, что орден Андрея Первозванного он носит не напрасно, несмотря на то, что недавним зимним переходом десятитысячного корпуса по льду из Кроншлота до Выборга и взятием этого города руководил, фактически, сам царь. А новую награду Апраксин получил вполне заслуженно. Он очень гордился этой специально для него чеканенной медалью, где на аверсе был портрет графа и надпись: «Царского величества адмирал Ф.М. Апраксин», а на реверсе – изображены флот, выстроившийся в линию, и надпись, автором которой был сам царь: «Храня сие не спит; лучше смерть, чем неверность»…

Прошло несколько лет, и подобные апраксинские «штучки» применялись не однажды, уже и в практику многих офицеров вошли, примером тому казус с капитаном Бакеевым и шведским офицером, отправленным к адмиралу Ваттрангу с ложными сведениями. Но на сей раз Фёдор Матвеевич задумался надолго, как бы не замечая нетерпеливо притопывающего Петра. А ответа у него всё же не нашлось, развёл Апраксин руками, голову склонил: мол, никак не придумывается… Хитрил старый лисовин, давая возможность царю принять решение, которое само напрашивалось: не вступать в генеральную баталию, а пересечь вытянутый Гангутский полуостров в самом узком месте, устроив на нём переволоку, перетащить по перешейку все галеры и скампавеи на другую сторону, прямо в гущу островов и островков, где малым судам легче и где шведский флот останется далеко позади… Однажды, несколько лет назад, это уже делалось в другом месте, у Орешка, и привело к успеху. Здесь, на Гангуте, перешеек, действительно, тоже узкий, полторы, от силы – две версты. За несколько дней можно всё устроить и, соблюдая осторожность, начать перебираться. Всё это Апраксин уже обдумывал, но… Не предложил он этот план, потому что не был в нём уверен полностью, так и чудились ему в таком замысле всякие случайности и подвохи. Тем не менее царь быстро до этой мысли докопался, покрутил её туда-сюда, как деревянную болванку перед тем, как начать её обтачивать, и всё-таки решил волок устраивать немедленно… Зачем это было делать, когда легко можно блокировать такую попытку? Не мог же Пётр не предвидеть ответного хода! Так думал Апраксин, но сказать об этом не решился.

До заката жизни Апраксин так и не смог окончательно уразуметь: видел ли Пётр отдалённые последствия этого решения или нет. То, что произошло потом, – это сложнейший, многозначный, многослойный манёвр или благоприятное стечение обстоятельств? Во всяком случае, с самого начала из сооружения деревянной дороги не делалось особого секрета. Более того: в помощь русским солдатам из всех окрестных деревень согнали финских мужиков с топорами – валить огромные здешние сосны. А это означало или грубую ошибку, поскольку, вполне естественно, шведам очень скоро донесли о том, что делается в северо-западной части полуострова, или шаг обдуманный с далекими и не очень ясными целями. Было похоже, что дело обстояло именно так. И работы продолжались!

Только когда наблюдатели донесли, что от флотилии Ваттранга отделился большой отряд, более её трети, и направился на северо-западную, противоположную часть полуострова, надо полагать – к перешейку, когда, кроме того, с позиции у Гангутского мыса двинулся ещё один отряд, добрая половина оставшихся кораблей, курсом на зюйд-ост и удалилась с неизвестной целью, Фёдор Матвеевич уразумел, во-первых, что Ваттранг, разделив весь флот на три части, оценил возможность и опасность появления здесь русского царя с парусным флотом из Ревеля и предпринял встречные меры. Пока неясно было – какие именно. Апраксин полагал, что у шведов для второго отряда могут быть два плана: вступить в баталию с русским флотом в открытом море, что шведам было выгодно при преимуществах в опыте и в количестве орудий, или где-то за горизонтом сменить курс и отрезать русскому гребному флоту пути отступления, приблизиться к бухте Тверминне, запереть её, а потом просто расстрелять все эти галеры и скампавеи.

Для осуществления второго плана Ваттранг, явно узнавший о постройке переволоки, просто обязан был отправить первый отряд кораблей под командованием контр-адмирала Эреншельда, чтобы он встретил у перешейка эту попытку прорваться в открытое море. Получалось, что шаутбенахт Михайлов умышленно, задолго до событий, вынудил Ваттранга рассредоточить флотилию на три части, а сам замыслил прорыв именно вдоль берега. Но ждать в бухте он не будет, а поведёт весь гребной флот тайно к мысу, где будет ловить удачный момент для стремительного броска, и в бой вступать тоже не намерен…

Подобные размышления посещали Апраксина все ближайшие дни до заключительного ночного военного совета, после которого к окончанию полуострова, к дозорной группе, был вначале послан передовой отряд Змаевича, а все остальные галеры и скампавеи, практически весь гребной флот России, замерли у скалистых берегов Тверминне перед решительным броском. Медлить было нельзя, потому что очень скоро тайное станет явным, флот будет обнаружен шведами и тогда уже нужно будет думать не о прорыве, а о том, как уносить отсюда ноги с наименьшими потерями… Да, хоть оно всё и похоже было на сложную шахматную партию, но любая ошибка вела не просто к гибели многих людей, результатом её могло стать уничтожение создававшегося с такими трудами несколько лет гребного флота, а в конечном итоге – к возможному поражению России во всей этой бесконечно долгой, разорительной и переменчивой войне. И тогда государству, отрезанному и от Чёрного, и от Балтийского морей, достанется лишь прозябание на долгие-долгие годы…

Фёдор Матвеевич отлично понимал всё это. Его разумение осторожного человека, привыкшего действовать наверняка, отказывалось принять азарт и риск, которые чудились в действиях царя. Но шаутбенахт Михайлов, которому… можно? Да, да, можно что-то и приказать, будучи уверенным, что всё будет исполнено в точности… да, шаутбенахт Михайлов, – дальний отголосок семёновско-преображенского шутейного детского войска, – и царь Пётр! Трудно бывало уследить, когда бомбардир в прошлом, а теперь вот – шаутбенахт, превращался в царя, и, не дай Господь перепутать одного с другим… Апраксину до сих пор удавалось вовремя заметить эти переходы из одной ипостаси в другую. Тем, кто пренебрегал такой линией, приходилось расплачиваться многим. Уж на что Меншиков могуч был, уж на что возвысился дружбою с царём и трудами своими военными и строительно-петербургскими, но по лёгкости характера уверовал в свою непогрешимость, пренебрёг своей же безопасностью. Стал брать по случаю и без случая, получал мзду с подрядов армейских – текстильных и продовольственных, богател, собака, безмерно, уже не оглядываясь на царя! И где же ты, Данилыч, ау! Меншиков, конечно, выкрутится через какое-то время. В лепёшку расшибётся, а вернёт к себе царское расположение. И всё же сейчас царь тебя, лучшего бойца, даже в этот поход не взял, пренебрёг. Да можно ли было представить такое ещё пару лет тому назад? Небось, Алексашка, теперь вспоминаешь, как однажды, после очередной победы, очередного личного твоего триумфа царь сам (!) пошёл тебе навстречь пешим! А ты сидел верхом и ждал, когда он приблизится, чтобы только тогда соскочить с коня и принять дружеское рукопожатие и объятия… Эх, человек неродовитый таковым и останется, скоро вознёсшийся скоро и низвергнется, вот так-то, Александр Данилович!

Апраксин уже знал о примере совсем свежем, когда гром грянул над головой Кикина, ещё одного приближённого Петра, главного провиантмейстера, чуть не уморившего весь парусный флот в Ревеле. Вот потому-то так боялся однажды не уследить приближение грозы, промахнуться! Сейчас был именно такой случай, поэтому Фёдор Матвеевич, принимая участие во всех обсуждениях, старательно уходил от последнего слова, предоставляя его царю. Так он поступил и во время совета, на котором решалось, кто первым пойдёт на прорыв.