Ещё в Кроншлоте, перед самым выходом всего флота в море Пётр лично проверял состояние кораблей, галер и скампавей. Корабли были к походу готовы полностью, галерный флот тоже мог в любую минуту сняться с якорей, но войска, которые он должен был перевозить, оставались пока на берегу: в тесном пространстве галер гребцы размещались на банках, всё их скудное имущество находилось возле бортов. Вдоль них были устроены широкие доски, дававшие возможность плотно усадить десант. Одна полугалера вмещала до трёхсот человек, скампавея – сто пятьдесят. Десантники хорошо вооружены, их снабдили всем, что могло потребоваться в бою: фузеи со штыками, пистолеты, шпаги, палаши, копья, алебарды, полупики… Да и команда каждой галеры тоже вооружена – мушкетонами, пистолетами, палашами и абордажными топориками. А ещё на носу, на так называемом «шпироне», довольно мощная куршейная пушка, да ещё несколько – по бортам. Всё это составляло главную ударную силу этих неказистых на вид небольших судов.

Хотя… Почему «неказистых»… Это на огромном морском пространстве, рядом с каравеллами, фрегатами, барками и другими красавцами могут они кому-то показаться маленькими и утлыми. Но они ведь не для этого созданы! Их стихия – прибрежный бой, их преимущество – поворотливость и ловкость, возможность резко, быстро менять направление, заходить в мелкие воды, где не пройдёт никакой морской корабль. А что касается мореходности, то и скампавея, и галера ничуть не уступят своим большим собратьям, спокойно преодолевая большие пространства в тихую погоду на вёслах и под двумя своими косыми парусами. В тихую… Да, в этом-то, в неустойчивости, в слабости перед большой волной, их недостаток. Но как хороши они, готовые к выходу в море, в большой поход!

Пётр заинтересовался этим средиземноморским чудом после рассказов Боциса. Там, откуда тот был родом, эти древние суда совершенствовались и применялись повсюду. Лучшего для восточного Средиземноморья с его тысячами островов и островков, с изрезанными берегами и подводными скалами нельзя было и придумать. Впрочем, всех подробностей Пётр не знал, когда брал Боциса на работу в России. Он твёрдо знал одно: на юге уже очень давно, столетиями создавался мощный военный и торговый флот. Даже англичане, добившиеся мировой известности в этой области, признавали до поры до времени за венецианцами первенство. Так что там есть чему поучиться.

Однажды он сам собирался с близкими соратниками отправиться в Венецию, чтобы увидеть, как это делал в Голландии, в Англии, типы кораблей, понабрать новых знаний, поработав на верфях. Не получилась тогда поездка. Пришлось срочно мчаться из Вены в Москву – усмирять вспыхнувший бунт и вести розыск против смутьянов. Конечно, позже сведения, которые он хотел получить в Венеции, собирались и накапливались, но когда в поле зрения оказался этот далматинец, который много лет делал карьеру на генуэзском и венецианском флотах и имел огромный опыт, царь немедленно призвал его для знакомства и разговора.

Его тогда поразило даже не то, как подробно, дотошно знал этот иностранец своё дело. Это чувствовалось сразу, после нескольких минут беседы. Поразило другое. Боцис, проживший в России к тому моменту всего пару месяцев, уже довольно свободно говорил по-русски! Многие приезжие за долгие годы так и не сумели (или не захотели?) освоить такой необходимый им в предстоящей жизни язык. Конечно, выходцам с Балкан русский давался легче, но всё же так быстро это пока никому не удавалось! Отсюда неизбежно следовал вывод: человек он – способный, но главное – настроенный на долгие годы работы. А это Пётр ценил очень высоко.

– Чем России полезен можешь быть?

Боцис улыбкой подтвердил, что он готов к такому вопросу. Он открыл дорожный ларец, принесённый с собой:

– Вот, государь, на этих бумагах – плоды трудов моих по описанию устройства венецианского флота, заметки по строению венецианских лёгких кораблей, скампавеями и галерами именуемыми, с подробными чертежами и руководствами по управлению подобными судами. Я человек морской, на флоте – всю жизнь. Воевал и строил, торговал и строил, снова воевал и снова строил. Мне показалось, что такой человек нужен сегодня в России, где царь затеял великое дело: создаёт сильный флот и бьётся за выход к морю. И поскольку этот выход намечается на Балтике, а она устройством своим очень напоминает хорошо знакомую мне часть Средиземного моря – те же архипелаги, множество отдельных островков, изрезанные берега, – я подумал, что русский царь сделал правильную ставку на сочетание больших парусных военных кораблей с хорошо вооружёнными малыми судами, зело приспособленными к таким условиям. И ещё мне показалось (а прав я или нет – решать не мне), что я многими делами смогу помочь в этом великом строительстве.

…Пётр слушал Боциса и радовался тому, как совпадают у них мысли и устремления. Нет, поистине этот человек был ему нужен! В течение всего разговора царь чувствовал, что далматинец близок ему не только в умениях и познаниях. Было что-то ещё, что вызывало симпатию, но уловить это «что-то» он никак не мог. И только приготовившись отпустить собеседника, он вдруг чуть ли не хлопнул себя по лбу: как же можно было упустить такую необычность! Боцис, в отличие от десятков иностранцев, принимавшихся Петром на службу, ни слова не сказал о желаемом вознаграждении, о каких-то чинах или привилегиях! Тут же спросил его:

– На каком месте работать желал бы?

– Знаю я, ваше величество, что новые верфи вы намерены заложить. Вот там и хотелось бы быть, чтобы с самого начала дело на ноги ставить.

– Что ж, быть по сему. Назначу-ка я тебя главным устроителем галерного флота. А чтобы слушали тебя и чтобы власть у тебя была в руках, даётся тебе чин повыше, чем мой сейчас. Первый адмиральский чин. Будешь шаутбенахтом!

Засмеялся, посмотрев на ошарашенного Боциса, заглянул в бумаги:

– Полностью тебя как величать?.. А-а, вот… Ну, что ж, буду звать тебя Иваном Федосеевичем. Ступай, влезай в это дело, не мешкая. У нас сейчас промедление смерти подобно. Со всеми планами, со списком всего необходимого жду тебя, Иван Федосеевич, через… десять дней!

Он пришёл уже через пять дней. В сбережённые оставшиеся дни Пётр внимательнейшим образом изучал представленные проекты, нашёл их отличными, но в настоящий момент преждевременными. Шаутбенахт Боцис ещё два года выполнял разные поручения царя и только потом, когда в городе Святого Петра началось строительство верфей, окрылённый, отправился претворять задуманное в жизнь. Здесь, на Галерную верфь уже прибыл знаменитый мастер грек Юрья Русинов. Совместная работа быстро дала результат: одна за другой спускались на воду скампавеи и полугалеры, множилось число русских мастеров, привезённых сюда с Беломорья и быстро научившихся делать непривычные им корабли. Пётр, часто бывавший на верфях, не ограничивался своими познаниями и своей точкой зрения. Офицер, унтер-лейтенант флота Филисов, обучавшийся несколько лет в Испании, докладывал: «Галеры… во время всякого случая как в ходу на гребле и под парусами, и в повороте, и в подымании райн, и в обороте – во всём к морскому случаю годны и лехки, но токмо маниром не так красивы, как виницыанские, также и покоями каютными не так доволно». Последнее, впрочем, при неприхотливости Петра, не имело для него никакого значения…

И вот сейчас он проходил с последним предпоходным осмотром галерного флота. Он был спокоен и сосредоточен: дело превыше всего. Но, по совести сказать, то, что было перед ним, нельзя было назвать иначе, чем чудом. На воде, слегка колыхаемый волною, расположился мощный и манёвренный флот, взявший на себя главную тяжесть бесконечно продолжавшейся войны. Почти сотня стройных красавиц – полугалер и скампавей со свёрнутыми косыми парусами на склонённых реях двух мачт – в любую минуту могла обернуться грозной силой, способной выступить вблизи берегов и в тесном пространстве против любого противника. Эх, посмотрел бы на них граф Боцис, нечаянный русский патриот, все силы положивший на это дело и так и не дождавшийся его результата…

Хоронили его накануне. Одного дня не дожил Иван Федосеевич до того момента, когда эта галерная армада с таким размахом должна выйти в поход, навстречу схватке с весьма серьёзным противником. Одного дня…

Он будто чувствовал близкий конец, регулярно испытывал свои детища в бою, рвался в опасные места. Он словно не хотел даром есть хлеб страны, ставшей его второй родиной, старался доказать верившему в него человеку, что не зря поручено ему такое великое дело и в залог будущих побед присвоен высокий чин. И за последние несколько лет он неоднократно выходил победителем из морских сражений, становясь и взаправду шаутбенахтом, достойным этого звания.

Когда ещё только назревала решительная схватка со шведами, когда Карл предпринял замысловатое по маршруту наступление на Москву, Пётр направил Боциса в подчинение Апраксину: нельзя было оставлять без присмотра северное направление, тем более что там тоже пошли в наступление значительные шведские силы, а в особенности – там действовал шведский флот, один из лучших в мире. К тому времени Россия уже могла что-то ему противопоставить, особенно по части галерного флота, более удобного и боеспособного вблизи финских берегов. Боцис блестяще справился с поставленной задачей: под командованием Петра и Апраксина он со своими скампавеями и галерами, пусть ещё и небольшим числом, нападал на шведские корабли, доставлял вооружение и продовольствие русским войскам. Весь тот год прошёл в непрерывных походах и боях. Был взят Выборг, за ним пал Кексгольм. Одновременно Шереметев взял Ригу и Ревель. Узнав о том, что возле Ревеля шведский адмирал Анкерштрем (поляки его называли и другим именем – Анкашерны) устроил постоянную стоянку своих судов и уже начинает превращать её в крепкую морскую базу, Апраксин послал туда Боциса с отрядом в пять сотен человек и коротким приказом: «уничтожить или крепко повредить все места шведские», что и было тщательно выполнено. А потом Пётр решил использовать преимущества галерного флота, которого у шведов почти и не было. Армии предстояло двигаться по финскому берегу по бездорожью, в густых лесных зарослях. В таких условиях и при бедности, если не сказать – нищете, финских сёл, раздобыть продовольствие для войск было невозможно, тащить за собой большие обозы тяжело и опасно – их могут просто отбить. Именно такие условия, правила этой сумасшедшей, кровавой игры заставили действовать и с суши, и с моря, хотя галерному флоту Пётр тогда ещё не очень доверял боевые действия, но роль обозов тот вполне мог выполнить.

Боевую операцию удалось осуществить только через год. Было много внешних помех, одна из которых – очень серьёзная: угроза Турции начать новую войну. И только в начале мая 1713 года началось совместное наступление армии и флота.

Первой целью тогдашнего броска был Гельсингфорс. Трое суток шли практически всё время на вёслах, без остановки. Здесь от самого Кроншлота (через десять лет он станет Кронштадтом) берега были ровными. Это дальше начинались шхеры, и в случае нападения можно было укрыться, а здесь нужно было поспешить. Благоприятного ветра вдоль берега не было, и паруса почти не использовались. Корабельному флоту адмирала Крюйса, сопровождавшему галерную флотилию значительно мористее, было легче: здесь ветер хотя и менял часто направления, но он был, и при умелом его использовании паруса нормально выполняли своё назначение. Но галерный флот тем не менее упрямо продвигался вперёд. За сутки проходили до шестидесяти вёрст. И это – при тяжелейшей работе огромными вёслами, работе, которую во многих странах называли каторжной и выполняли каторжники. И это – при необходимой осторожности и осмотрительности: лоцманы знали этот прибрежный путь весьма приблизительно. Именно поэтому на передовой скампавее почти непрерывно можно было видеть высокую фигуру царя, лично возглавившего авангард похода. В центре была группа, возглавляемая Апраксиным, замыкала выход галерного флота группа кораблей прикрытия. Командовал арьергардом Боцис.

Когда подошли к Гельсингфорсу, Пётр отправил группу скампавей бригадира Чернышева в разведку боем, а это значило, что Чернышеву нужно было удержаться на острие ножа: нахально, в открытую подойти к укреплениям города и порта, открыть огонь, демонстрируя явное желание на Гельсингфорс напасть. При этом не позволить себе увлечься и всё время маневрировать на грани дальности орудийных выстрелов противника так, чтобы создать иллюзию доступности цели. Чернышев блестяще справился со своей задачей. По его шести скампавеям открыли огонь все береговые батареи. Оставалось только отметить на картах дальность досягаемости и точное расположение всех орудий…

На ночном военном совете после целого дня артиллерийской перестрелки Пётр изложил свой план взятия города. Главный удар должны были нанести десантники Апраксина и Боциса. Они высадятся значительно левее города. На правом фланге пойдут войска Волконского и Толбухина, но там Пётр не ожидал успеха и не настаивал на нём. Этот фланг, так же как центр, руководство которым Пётр взял на себя сам, должен был атаковать город с явно ожидаемых противником направлений, открыто, в лоб, отвлекая начальника гарнизона генерала Армфельда от действий Боциса и Апраксина. О том, что Пётр выбрал для десантирования отрядов, которыми намерен был командовать сам, гельсингфорсскую косу, – самое опасное направление прямо напротив батарей противника, – он предпочёл не говорить.

Боцис и Апраксин сумели настолько скрытно сделать высадку и так быстро сделать глубокий рейд в тыл, что Армфельд, узнав, наконец, что он практически взят в кольцо, с остатками гарнизона сделал то единственное, что ещё мог сделать: собрал жителей, поджёг оставшиеся ещё целыми склады и по оставшейся пока свободной дороге ушёл в сторону Борго, чтобы влиться в корпус Любекера…

Боциса могли высоко оценить участники взятия Борго, других операций, где были необходимы действия с моря. Когда Апраксин осадил Выборг, и наступление замедлилось из-за нехватки оружия, боеприпасов, подкреплений и продовольствия, Боцис пробился через мощное кольцо кораблей противника с отрядом из двухсот семидесяти кораблей, доставивших всё необходимое.

Ивану Федосеевичу всего этого было мало, и он непрерывно стремился в самые «горячие места». Именно он впервые на российском флоте в боевой операции применил сочетание лёгких парусных кораблей и гребного флота. По дюжине бригантин и скампавей он выделил на этот поиск противника. Около недели у Боциса ушло на то, чтобы добраться до мест, где можно было встретить шведские корабли, несколько дней его отряд прятался за мелкими островами, укрывался в шхерах. Зато следующие четыре дня оказались для Боциса победными: были захвачены шесть судов с тридцатью шестью орудиями…

…Пётр шёл вдоль выстроившихся команд матросов и десантников, расспрашивал офицеров: хорошо ли знают они тактику посадки войск на суда, правила следования морем, десантирования, построения в боевой порядок… Ах, Боцис, Боцис! Опять Боцис! Ведь всё это разработал он, всё это записал он, всему этому учил он… Судя по всему, хорошо учил: ответы были правильными и чёткими.

Вспомнилось венчание с Катеринушкой. Тогда Пётр попросил Ивана Федосеевича быть его почётным отцом. Боцис отнёсся к этой просьбе с такой готовностью, если не сказать – трепетностью, что совершенно невозможно было в нём различить человека, всего десять лет прожившего в России, настолько сросся он с русскими в обычаях, поведении, жестах, даже лицом, кажется, стал похож на всех окружающих. Он, наверно, был одним из тех немногих, кто искренне радовался за Петра с Екатериной, кто после венчальных обрядов и торжества не перешёптывался злорадно у себя дома по поводу запоздалого освящения брака…

Прошлым летом, когда русская армия, взяв Гельсингфорс, направилась к другому крупному городу, – к Або, Боцис должен был со своим шхерным флотом пройти из моря Балтийского в Ботнический залив, на восточном берегу которого находился город, обогнуть Гангутский полуостров и атаковать Або с моря. Он благополучно преодолел всё расстояние, но когда оставалось только один-два перехода, возле полуострова, в бухте Тверминне ему… трудно сказать – повезло или нет. Передовая, разведочная скампавея вовремя заметила, что впереди расположился чуть ли не весь парусный флот шведов. А это – сотни бортовых орудий, куда более мощных, чем вооружение вёсельных кораблей. И если попытаться пойти напролом, то гибель всех трудов по созданию шхерного флота будет неизбежной, и тогда становились зыбкими и неопределёнными мечты о победе России в этой затянувшейся на многие годы войне.

Боцис выбрал. Выбрал будущие победы вместо сегодняшних своих амбиций и репутации. Иван Федосеевич, пока их не заметили шведы, потихоньку отвёл свою галерную флотилию. Нет, его никто потом не упрекал в излишней осторожности, тем паче – в трусости, в конце концов обуха плетью не перешибёшь, но русский гарнизон Або, который поселился в городе, взятом всё же только сухопутными силами, оказался без поддержки. Неистовый Голицын был вынужден через некоторое время вывести из Або свои войска.

Увидев Боциса после всего произошедшего, Пётр поразился тому, как разом постарел этот любимый и уважаемый им человек. Из него, казалось, выпустили всю его решительность и твёрдость, лишили сил. Иван Федосеевич обмяк и стал напоминать бурдюк, из которого выпили всё вино. Говорил тихо, словно боялся обратить на себя внимание, в речи появились совсем не свойственные ему прежде интонации извиняющиеся, просительные. Пётр пытался утешить его, говоря, что у любого полководца бывают неудачи:

– Посмотри на меня, граф. У меня вон какая конфузия на Пруте была! Страшно вспомнить, как встали мы все в последний бой. Янычар этих мы там семь тыщ положили, но осталось-то вдесятеро больше! Да что там – вдесятеро… С крымскими и того поболе будет. Есть тут моя вина? Есть. Можно было получше всё продумать, а я не сделал, как надо бы. Вот меня и наказали. Территориями, крепостями, другими уступками… А тебя уж совсем никто не упрекает ни в чём. Правильно сделал, что отошёл. Так что же нам – горевать и на всех уныние наводить? Нет, от нас с тобой, Иван Федосеевич, требуется совсем другое. Мы должны уверенность излучать! Все должны понимать, что победа всё равно в конечном итоге нашей будет.

…Он говорил и видел, что речи его напрасны, что всё сказанное сейчас человек уже не воспринимает, для него это уже суесловие, он уткнулся лицом в свою вину, она его гнетёт и сгибает, сгибает… Как бы не сломала окончательно…

Так и произошло. Он умер через несколько месяцев после того разговора, так и не поняв, что стоял он на пороге больших побед… Иван Федосеевич Боцис, шаутбенахт русского флота умер 18 мая 1714 года. На следующий день флот должен был выйти в море, навстречу… Победе? Поражению? Нет, всё-таки правильнее будет сказать – навстречу неизвестности…

Отплытие задержали на один день.

Ещё до ухода парусного флота в Ревель, освобождённый трудами Боциса, шаутбенахт Михайлов, разбирая предстоящую операцию на военном совете, посчитал нужным приказать Апраксину и Голицыну, которые должны были занять частью своих сил полуостров Гангут и на самой оконечности полуострова, взяв Гангут-поселение, поставить несколько береговых батарей, чтобы шведский флот не мог приблизиться вплотную. Приказ был выполнен очень быстро. Три гвардейских батальона Апраксина без боя заняли Гангут и установили батареи, а Голицын с несколькими полками выступил из Або и к десятому июля появился на полуострове, готовый выполнить любую задачу.

Наблюдая за этими людьми в течение многих лет, Пётр понял уже давно, что имеет дело с двумя типами человеческого поведения. В общем-то, каждый из них, если складывать заслуги на весы истории, сделал для России немало – чаши вполне уравновесятся. Но до чего же они были разными!

Апраксин для всех подчинённых – Высшая власть. Закон. Порядок. Никогда ни одной улыбки не допускал он в разговоре с нижними чинами, чтобы она не могла быть истолкована как поощрение или одобрение. Любую заслугу подчинённого, даже подвиг он принимал как исполнение долга и только, не веря ни в какие чувства и мысли. И всё же армия Фёдора Матвеевича любила, подчиняясь неукоснительно. Любила и за резкость, и за осторожность, но и за беспощадную правдивость. И уважала его за… победы, которые часто увенчивали его действия. В сражении он никогда не забывал о своей должности, чине, всегда внимательно наблюдал за схваткой, сам в ней участвуя лишь в случае смертельной опасности. Он всегда был настороже, и не принимал никаких решений, если только обстоятельства не вынудят его к этому.

Голицын – полная ему противоположность. Горяч, решения принимает очень быстро, и, как ни странно, но время доказало это, всегда правильные. Солдаты уже привыкли к тому, что их офицер, генерал, командующий всегда идёт в первых рядах на неприятеля, на пули, на ядра, на штыки и сабли. Многие уверены в том, что Голицына не берёт никакая пуля, а те ранения, которые он получал, – это тоже везение, поскольку другой человек в такой ситуации наверняка бы погиб. Те, кому довелось повоевать с ним несколько лет, а уж сам Михаил Михайлович воевал ещё задолго до этой, такой затянувшейся, войны, твёрдо знали: если командует Голицын, то победа будет обязательно.

Пётр как-то сравнил Апраксина с добродушным садовником, который велит слугам посадить зерна ситуации, затем пропалывать их, удаляя сорняки, поливать и удобрять, долго ждёт, когда это всё будет сделано, а потом собирает венки из лавровых листьев именно в свою кладовую. Голицын зёрна не перебирает. Он одним взглядом отделит их от плевел, в добрых зёрнах сразу же выберет то самое одно, которое принесёт ему самый лучший урожай, и сразу же с небес посыплются на его главу лавры, которые он щедро раздаст всем, кто хотя бы стоял рядом… Апраксин побеждает трудами солдатскими и офицерскими, Голицын – своим умом, смелостью и неизменно сопутствующей ему удачей. Ведь он умудрился на протяжении столь долгой боевой карьеры не проиграть ни одного сражения! И выбирать не приходится: нужны-то и тот, и другой!

Ах, как порадовали они минувшей осенью! После летней успешной кампании на территории Финляндии оставалась единственная помеха: корпус того самого генерала Армфельда, который, как птица Феникс возрождался вновь и вновь после каждого поражения. После изгнания из Гельсингфорса, после взятия Борго ему удавалось с частью сил ускользнуть, и уже вскоре, пополнив ряды и вооружение, он вновь становился угрозой для русских войск. Вот и теми сентябрьскими днями поступило сообщение, что Армфельд закрепился в городе Тавастгусе и, возможно, вскоре предпримет активные действия. Апраксин немедленно приказал войскам двигаться в том направлении, но уже на подходе к городу дозорные группы донесли, что шведский корпус покинул Тавастгус, не имевший укреплений. А может быть, Карл Густав Армфельд этим самым спасал население города? Возможно, так оно и было, во всяком случае разбираться в этом просто не было времени, поскольку нынешнее расположение корпуса уже было обнаружено.

Апраксин и Голицын вместе отправились в том направлении, и уже скоро нашли точку, откуда вся позиция шведов была видна. И, кстати, сразу становилось понятно, что шведский генерал выбрал место очень удачно, и атаковать его войска будет совсем не просто.

Апраксин в раздумчивости долго сморкался на холодном ветру первых октябрьских дней, потом всё же высказался:

– Думаю, Михал Михалыч, до зимы, до морозов нам придётся здесь сидеть. Иначе не подойти.

…Действительно, Армфельд великолепно использовал местность. Корпус стоял между двумя озёрами, соединённым достаточно широкой и, видимо, глубокой рекой. Малое озеро было расположено несколько выше, поэтому течение реки было быстрым, она могла и не замёрзнуть. Шведы расположились за рекой Пелкиной, на высоком её берегу, там же построили укрепления, там же поставили и батареи. Конница реку ещё, может быть, преодолеет, а пехота без плавающих средств – нет. Армфельд учёл и ещё одно обстоятельство. Позиция была выбрана с учётом вероятного направления появления русских. При любых наступательных действиях они должны были оказаться на низком берегу реки, на огромном лугу, по которому так удобно было бы стрелять шведским артиллеристам!

…Голицын переспросил, не понимая:

– Какой зимы?

– Как какой? Желательно холодной, чтобы и озеро, и река замёрзли.

– Ну, насчёт реки – это вряд ли. При такой скорости течения… Так мы же сами тут замёрзнем, дожидаючись! Или с голоду помрём.

Апраксин усмехнулся:

– Ну, с этим как-нибудь разберёмся. А сейчас… Ты же сам видишь, Михалыч, что позиция неприступна.

– Вижу. Но неприступна она только с фронта. А посему шведов обмануть надобно, Фёдор Матвеевич. Обойти надо по воде. Иначе много солдатской крови прольётся.

– А лодки где взять? Здесь на всём озере едва с десяток их наберётся рыбацких. А нам тысячи солдат перебросить надо будет!

Голицын уже придумал:

– Вон там, по берегу озера видите мыс? С позиции шведов он и не виден совсем. Мы там проезжали только что. А какой там лес? Сосна, Фёдор Матвеевич, хорошая сосна. Мы пехоту и драгун выведем открыто сюда, на опушку, пусть готовятся к штурму – ставят батареи, вяжут плотики небольшие для одоления реки… Тысяч несколько пехотных да столько же кавалерии, думаю, хватит, чтобы произвести впечатление серьёзности намерений. А остальные, которых я сам отберу из своих, останутся за мысом, противник о них и знать не будет, и начнут сооружать большие плоты, чтобы перебросить штурмовой отряд на другую сторону озера. А затем, выйдя на берег, делаем марш-бросок и бьём Армфельда с тыла! Вы в это время ведёте интенсивный артобстрел, готовитесь к генеральному штурму, в общем, отвлекаете шведов на себя. А когда они запаникуют, узнав о нашем обходе, распылят силы на два фронта, вот тогда, Фёдор Матвеевич, на малых плотиках на правом фланге и в устье, где помельче, там гальку намыло, вы перебрасываете солдат на другую сторону реки и штурмуете шведские укрепления…

На том и порешили. Пока Апраксин располагал свои войска прямо напротив крепости, солдаты Голицына валили огромные сосны, сплачивали их, и один за другим спускали на воду мощные плоты, каждый их которых был способен держать на себе несколько сотен человек и лошадей… Три дня люди сменяли друг друга, три дня шла непрерывно эта работа. К концу дня третьего на целой флотилии этих плотов разместились четыре тысячи лучших солдат. Каждого из них Голицын отбирал сам из числа тех, кто прошёл через многие сражения. С этим – возле Доброго, с этими – в Лесной, этот был ещё при Ниеншанце, а этот батальон почти наполовину состоит из тех, кто гнал вместе с ним шведов в Полтавской баталии до самой Переволочны, до полного разгрома армии Карла…

На плоты погрузились ночью. Голицын, хотя и не верил в подобную ситуацию, всё же учитывал возможность существования всяких лазутчиков и перебежчиков, поэтому заранее никому не говорил о времени отхода. Теперь же, первым ступив на передовой плот, назначал старших на каждом плоту и инструктировал их:

– Следовать один за другим в пределах видимости, все должны сидеть, чтобы быть незаметнее. И – полная тишина, никаких разговоров, никакого курения!

Тронулись от берега в пять утра, затемно. Густой утренний туман уже спустился на воду и плыл слоями у самой поверхности; если бы человек встал, то остальным были бы видны только ноги. Вышли на глубину. Ненужные уже шесты, которыми отталкивались от дна у берега, сложили, взялись за вёсла, обмотанные ветошью для чистки орудий. Тихо гребли, стараясь не плеснуть ненароком. Сколько было нужно вот так плыть, воспринимали по-разному. Кто-то думал, что плыть ещё очень долго, кто-то нетерпеливо привставал чуть-чуть, вглядываясь и не видя берег, в который плот должен был, по их мнению, вот-вот уткнуться… Но его всё не было.

…Когда приблизились и продрались через камыши к открытому берегу, их ждал, ещё неясно различимый на опушке леса, шведский заслон – три конных отряда. Голицын так никогда и не узнал, как эти конники оказались в это время в этом месте. Направлялись ли по какому-то заданию или Армфельд был таким провидцем, что решил подстраховаться и оставил эту группу здесь специально? Во всяком случае, шведы заметили противника не сразу. Когда это произошло, и они начали стрельбу, передовая часть десанта уже выстраивалась в боевой порядок. Голицын вначале подумал, что стрельба встревожит основные силы, но тут же с радостью сообразил, что туман – вьюн над водой – погасит все звуки, есть надежда, что помощь шведам не придёт.

Высадились пока всего два батальона. Где же остальные? Неужели в тумане сбились с курса? Конники дважды бросались в атаку, но ряды не дрогнули, грянули огнём, ощетинились штыками, и конница вынуждена была отступить. Но что это? Голицын даже крякнул с досады: шведов становилось всё больше и больше: примерно два пехотных полка пришли на подмогу. Михаил Михайлович подумал, что Армфельд, толковый генерал, предусмотрел защиту и с этого направления, и что теперь придётся, наверно, драться до конца, если основные силы десанта не просто задержались, а свернули куда-то в сторону, заблудились. А ещё подумал о том, что если бы он был на месте Карла Густава Армфельда, то не упустил бы момента для штыкового броска: ведь русские солдаты зажаты между водой и наступающими, и тут всё должна решить беспощадная драка, в которой, к сожалению, не всегда побеждает храбрейший, чаще побеждают те, кого больше. И в этот момент никто и никогда не думает – какой кровью даётся эта победа…

Но Голицына в который раз осенила удача. С озера раздался, наконец, торопливый плеск вёсел, и к берегу один за другим стали причаливать плоты с отставшей основной частью десанта. Солдаты, хорошо обученные по инструкциям Боциса, соскакивали на берег, а кто и в воду, быстро разворачивались. Другие открывали огонь прямо с плотов. Ну что ж, Голицын, теперь ты уже не на месте Армфельда, а на своём! Генерал высоко поднял свой палаш, стоя в первых рядах, обернулся к остальным:

– Наше время пришло! С Богом, вперёд! За Отечество!

…Они бросились с такой силой, что летевшие навстречу кавалеристы бросились в бегство, а оставленная без помощи пехота стала отступать – медленно, отстреливаясь, но отступать!

…В это же самое время, несмотря на задержку Голицына, в точности по плану, Апраксин приказал идти на штурм позиций шведов на реке. И всё сгодилось: и маленькие плотики, и галечная отмель в устье, и точные залпы батарей! Шведы к такому повороту событий были готовы и, используя высоту берега, дважды бросались в контратаку, сбивая противника в воду, но эти упрямые русские всё лезли и лезли вверх, постепенно заполняя всё пространство. А где-то в недалёком тылу тоже началась стрельба: отряд Голицына поспел к штурму и уже врывался в укреплённый лагерь, сея вокруг смерть и ужас…

Шведы были сломлены. Армфельд дал приказ войскам отступать… Голицын рвался преследовать, но Апраксин отсоветовал, а точнее – настоял на своём:

– Тебе, Голицын, что – славы мало? Одержана виктория, Армфельд уже никогда от поражения не оправится, очищение финской земли от шведов можно смело считать законченным. Так что давай не тратить зря силы. Впереди зима, шведы зимой воевать не очень-то любят, а сейчас и вовсе не будут. Приказывать тебе я не хочу, но кажется мне, что Пётр Алексеевич такое решение одобрит.

Голицын всё же пытался доказывать свою точку зрения:

– Солдаты злы и горячи именно сейчас, полки готовы гнать Армфельда, нельзя упустить такой настрой. Азарт преследования – великое дело. А шведы, наоборот, – духом ослабли, но если им дать передышку, то Армфельд очень скоро устроит нам весёлую встречу, недаром его Фениксом называют…

Апраксин оказался в какой-то степени провидцем в общей оценке ситуации: Швеция опустила руки. Страна не понимала, почему её король уже несколько лет отсиживается в Бендерах, у турок, почему он против любых мирных переговоров. Многочисленные пополнения армии полностью разорили сёла, в них уже практически не осталось мужчин. А потому ожидать появления в Финляндии каких-то значительных военных соединений не приходилось.

Но в этих рассуждениях не учитывалось одно, то, что оказалось впоследствии главным: упрямство генерала Армфельда, его талант, храбрость и нежелание смириться с поражением. Уже в январе соглядатаи и конные разъезды, рыскавшие по всей Финляндии в соответствии со специальным царским приказом, донесли Петру сведения о том, что в районе города Ваза к остаткам корпуса Армфельда, к его былой славе, к его авторитету начинают стягиваться небольшие группы солдат и офицеров, вновь поверившие в возможную победу.

Узнав об этом, Пётр, фактически, поддержал точку зрения Голицына с одной, правда, существенной поправкой:

– Азартное дело – дело хорошее. Но только если оно имеет опору. Вы вот с Меншиковым после Полтавской баталии погнали шведов до Переволочны и всех в живых оставшихся в плен взяли. Но ведь войска наши рядом были! Не так уж и далеко. В случае сопротивления, когда б шведы, к реке припёртые, дали вам встречный бой, мы пришли бы вам на помощь. И Левенгаупт это прекрасно понимал, потому и согласился сдаться. И сейчас, с Армфельдом этим, нельзя давать ему большой передышки, надо вынудить его воевать зимой и самим готовиться получше. А так… Прошёл бы ещё один день, другой – и вы с Апраксиным обнаружили бы у себя в строю персону по имени Голод, поскольку запасов у вас уже не было. Как воевали бы?

– Ну, в этом мы были б на равных, государь. А воевать… Голод ведь можно было обогнать!

– А не обогнал бы?

– С повинной пришёл бы, ваше величество!

Оба расхохотались. Успокоившись, Пётр добавил:

– Ты мне с повинной не нужен. Ты ко мне всегда, как до сих пор, победителем приходи. Назначаю тебя главнокомандующим войсками в Финляндии и поручаю тебе лично разгромить воссоздаваемый корпус генерала Армфельда уже этой зимой. Войск возьмёшь столько, сколько сочтёшь нужным. Но к весне, к распутице, когда пехота передвигается еле-еле, Финляндия уже полностью должна быть очищена от шведов, понеже есть у меня мысль о перенесении дальнейшей войны уже на территорию Швеции. И всё это делать мы будем с моря.

Голицын позволил себе пошутить:

– А мы, пехота и кавалерия, все в отставку?

– Хотел бы вам покой дать, да не получится. Апраксин сейчас на морских планах наших сосредоточится. Он генерал-адмирал и президент адмиралтейств, хотя и сухопутный. Найдётся и для всех остальных работа. Даже и на море. Времена у нас такие…