Поход, последний поход в этой войне, как полагал Пётр, оказался изнурительным. День за днём сотня полугалер и скампавей вынужденно шла на вёслах, почти не используя парусное оснащение: ветра то не было вообще, то встречал он русскую армаду в лоб. Гребцы и десантники, которые иногда сменяли их, были измотаны до предела ещё до того, как подошли к Гельсингфорсу, недавнему русскому приобретению. После длительного отдыха в городе поход был продолжен. Теперь, когда царь с парусными кораблями ушёл в Ревель, Апраксин стал осторожен вдвойне в ожидании встречи со шведским флотом. Продвигались вплотную к берегам, выслав далеко вперёд боевое охранение из нескольких скампавей. Следующую остановку сделали возле небольшого городка в бухте Тверминне, той самой, где прошлой осенью отряд русских галер встретился с заслоном противника. И Фёдор Матвеевич ещё раз убедился в том, что осторожность порой приносит очень весомые плоды.

Уйдя от Тверминне далеко вперёд и лавируя меж прибрежных скал, дозор едва не наткнулся на шведские корабли, стоявшие большой группой в море примерно в том же месте, где стояли они год назад. Позиция выгодная. Обнаружив появление русского флота, шведы вполне могли бы уже через час-другой запереть его в бухте. Дозорный отряд капитана Бакеева состоял из малых судов, которые вполне могли бы незамеченными повернуть назад, к главным силам.

Обнаруживать себя было нельзя, нельзя было лишать себя преимущества неожиданности. Бакеев поступил так, да не совсем так. Он отправил посыльный бот к Апраксину с тревожной вестью, а сам сформировал небольшую группу, которой было поручено найти в окрестностях какого-нибудь шведского моряка из тех, кого шведы всегда посылали на берег то в качестве сигнальщиков, то для добывания продовольствия. Группа вернулась довольно быстро: в соседнем хуторе был обнаружен шведский офицер, которого скрутили казаки. Бакееву доложили, что этот пленный договаривался с местными жителями о покупке хлеба, как пояснил финский крестьянин на ломаном русском. Сами разведчики, конечно, по-фински и по-шведски ничего не понимали, но когда вели пленного, то по его поведению поняли, что он по-русски понимает кое-что, во всяком случае, сильно струхнул, когда один из уставших казаков сказал полушутя:

– А не расстрелять ли его прямо сейчас, чем таскаться с ним по лесу?

О-о, вот это сообщение заинтересовало Бакеева весьма! Когда попытки допросить пленного через толмача разбились полностью о надменное молчание шведа, тут же была разыграна одноразовая пиеса, сочинённая на скорую руку самим капитаном. Все роли исполнялись в этом представлении самим Бакеевым, младшими офицерами – командирами скампавей разведотряда, часовыми… При этом зритель был один – пленный шведский офицер. Шутовское и очень серьёзное действо могло бы называться «Продолжение допроса».

…Бакеев с удовольствием разыгрывал свою роль в этой пиесе, интрига которой сводилась к замысловатой фразе: мы знаем, что он понимает, а он не понимает, что мы об этом знаем. Именно потому мы и воспользуемся этим обстоятельством.

После перерыва Бакеев продолжил допрос теми же вопросами, которые задавались уже не один раз. Он был предельно корректен и вежлив:

– И всё же скажи-ка, любезный, сколько кораблей стоит за мысом? Сколько пушек, хотя бы примерно, на каждом? Кто командует? Сколько десанту?

Высоченный швед презрительно кривил губы и молчал, время от времени встряхивая головой, чтобы откинуть со лба длинные волосы. Толмачом был давно служивший в России финн. Он ловко и быстро переводил вопросы, но ответов допрашивавшие так и не получали. Офицеры задавали вопросы, сменяя друг друга, пока Бакеев, наконец, не сказал устало:

– Да и чёрт с тобой! Не говоришь – и не надо! Утречком тебя и определим на тот свет… Скажите ему: пусть ночь подумает, даём ему такую возможность. Приходько! А где Приходько?

Сержант Кутейкин виновато ответил, что послал казака-разведчика осмотреть окрестности на всякий случай и что он вскоре уже должен быть.

– Ладно… Пока он вернётся, обсудим положение.

– А этот? – прапорщик Окунев кивнул на пленного.

Бакеев рассмеялся беспечно:

– А он всё равно ничего не понимает! А если даже и знает несколько слов по-русски, то завтра утром он уже никому ничего сказать не сможет!

…И начался серьёзный разговор у карты, главным мотивом которого было прибытие к Гангуту всего парусного флота России. Назывались все построенные за последние годы крупные линейные корабли, фрегаты (в том числе и те, которые ещё стояли на стапелях), подсчитывалось количество орудий (примерно втрое больше, чем было на самом деле), морской пехоты (несметное количество!)… Время от времени кто-нибудь тревожно оглядывался на пленника и понижал голос, что вызывало дружный смех и реплики о том, что этот чурбан с глазами всё равно ничего не понимает, что все разведанные тайны, если что-то всё же поймёт, он всё равно унесёт с собой в могилу…

Пленник сидел, прислонившись спиной к стене заброшенной бревенчатой избушки, где шёл допрос, сидел с невозмутимым лицом, никак не реагируя на окружающее. Явился Приходько, старший из группы, захватившей пленного. Доложил о том, что всё вокруг спокойно, что он выполнил все приказания, которые получил.

Капитан Бакеев, выслушав доклад, велел отвести пленного в дровяной сарай и поставить часового, меняя его каждые два часа.

– И смотрите там, как следует, чтоб побег не предпринял!

Офицера отвели, заперли на старый засов. Часовой был несколько удивлён, когда ему велели стоять у входа и не двигаться с места. Он попытался было обратиться к старшому с вопросом о том, почему его заставляют нарушать регламент караульной службы, почему он не должен обходить вокруг это небольшое строение, но не успел сказать ничего, потому что увидел перед лицом кулак известного на расправу Приходько и услышал яростное:

– Молчать! Сказано – стоять здесь, вот и стой, даже если земля разверзнется дорогой в ад! То же касается сменщиков, понятно?

А чего уж тут не понять?

…Оказавшись в старом щелястом сарае, швед быстро осмотрелся. Увиденное его порадовало. Эти беспечные русские совершенно не обратили внимания на то, что у стены валялся старый ржавый серп! Впервые после пленения офицер воспрял духом и немедленно принялся за дело своего освобождения. Ещё совсем засветло ему удалось затолкнуть связанными ногами серп меж двух сосновых обрубков и распилить верёвку. Дальше пошло легче: освободив ноги, он уже смог приспособиться, стоя на коленях, к тому же серпу, и через бесконечно долгое время, заполненное осторожными движениями, уже разминал запястья, возвращая ток крови по жилам. Когда стемнело, он крадучись двинулся вдоль задней стены, пробуя каждую доску на прочность. Одна вдруг подалась. Он успел её подхватить, чтобы она, упав, не зашумела. Потом стало совсем просто: после второй доски образовалась довольно широкая щель, в которую ему удалось просунуться. Он замер, прислушался. Ни звука. Стал пробираться к берегу, где надеялся найти хоть какое-нибудь судёнышко…

…Лежавшие в кустах казаки слушали недовольное бормотание Приходько:

– Чегой-то не поспешил, шведюка… Чересчур уж осторожный. Я бы давно ушёл. А этот… Чего ему ещё не хватало? Уж я ему и серп положил, доску оторвал и приставил, связал, как попало. Часовой – и тот возле дверей топтался! Эх, попался бы ты мне по другому случаю, ушёл бы ты, как же… А сейчас – только удачи тебе и желаю…

Да, это была удача! Потирал руки шведский командующий: теперь, получив столь важные сведения, он может отвести флотилию к окончанию Гангутского полуострова, фактически перегородить море! И встретить, и разгромить слишком уж возомнившего о себе противника!

Апраксин тоже был доволен. Шведский флот неожиданно снялся и ушёл к Гангуту. А это, самое малое, означало, что напугать шведов удалось и теперь появилось много вариантов предстоящего сражения. Нет, здесь нужен царь!

…Две недели в Ревеле шли нудные дожди. Небо прохудилось, и вся влага небесная проистекала на город, порт, на рейд и русские корабли, стоявшие с убранными парусами. Дальние очертания берегов размывались сеткой дождя, волнения на море – никакого, сторожевой корабль, выставленный в далёком аванпорте для предупреждения о возможном приближении шведской эскадры, виднелся у горизонта малым пятнышком. Пётр отодвинул от себя еду. Есть не хотелось. Ничего не хотелось. Замучило ожидание хоть какой-то определённости, хоть каких-то событий. Где-то к норду вдоль финского побережья идёт гребная флотилия Апраксина, в центре Балтики болтается адмирал Ваттранг, твёрдо решивший не выпускать русские корабли в открытое плавание и мечтающий полностью уничтожить всё сделанное в России за последние годы.

А сделано-то немало! Один за другим сходили со стапелей новенькие корабли, каждый год на воду спускались десятки галер, полугалер, скампавей – всё то, что составило мощный парусно-гребной флот, на который в этой шахматной партии с Карлом XII Пётр делал ставку. Он не обольщался созданием корабельного флота, прекрасно понимая, что корабли российские по качествам своим уступают пока произведениям старых и опытных кораблестроителей – англичан и голландцев, у которых учился, постигал великую эту науку он сам. Да и в кораблевождении русские мореходы уступают до сих пор опытом и знаниями европейцам. Вот в северных морях – совсем другое дело, там русские так знают особенности своих родных мест, так давно отваживались на дальние плавания, что и воители-викингим позавидовали бы. А здесь берега не изучены, лоцманов-знатоков и вовсе нет, всё делается на ощупь, тычком, учимся на собственных синяках да шишках…

И вот сейчас – этот Ваттранг. Что он будет делать? Разделит свою эскадру, оставив часть в центре Балтийского моря, а другую направив сюда, в Ревель? Тогда нам нужно будет выходить в открытое море и встречать шведов, потому что запертые в бухте русские корабли им легче будет расстреливать, как на показательных стрельбах. А если – нет? Если он всё же решит разгромить вначале галерный флот и лишь после этого направится сюда?

Пётр уже в который раз склонился над картой.

…В этом случае Ваттранг не сможет одержать победу над Апраксиным до той поры, пока наши скампавеи и прочие галеры идут под самым финским берегом… А, собственно говоря, почему – не сможет? Что-то вы, Пётр Алексеевич, слишком уверенно об этом говорите… Нет, всё-таки не сможет! Глубины здесь другие, множество подводных камней, узкие шхеры, в которых русское войско может быстро укрыться… Нет, не пойдёт Ваттранг, он будет выжидать, подкарауливать в удобном месте. А где тут самое удобное для засады место? Правильно, ваше величество, вот здесь, где от финского берега глубоко в море вдаётся полуостров, а Балтика от этого становится намного уже, за ней легче присматривать. Н-ну, что ж… Это, пожалуй, самое разумное решение. А этот Ваттранг – не дурак, поэтому ожидать его в Ревеле вряд ли возможно. Он останется там, у окончания полуострова, куда русский парусно-гребной флот неизбежно должен прийти, продвигаясь вдоль берега. Там и глубины для морских кораблей подходящие, и нет риска нарваться на рифы, и удобнее по всем правилам боевое построение держать… Да, не пойдёт он сюда. Но, хотя в этой партии следующий ход противника мы, кажется, разгадали, спать безмятежно не следует…

Пётр немедленно направил посыльный бот на сторожевые корабли с повелением усилить наблюдение, вахту в корзинах под клотиками менять каждые два часа.

…А на палубу всё лил и лил дождь. Он усиливал тягостное ощущение бессилия перед обстоятельствами, которые были сильнее самой большой необходимости. Пётр Алексеевич прекрасно понимал, что было бы совсем неплохо вопреки здравому смыслу вывести корабли в море и хотя бы попытаться отвлечь Ваттранга от финских берегов, помочь Апраксину с его галерным флотом прорваться на помощь Голицыну. Тогда и вся кампания пошла бы куда успешнее.

Но шаутбенахт просто не мог этого сделать. Неожиданная беда помешала такому замыслу. С самого начала похода корабельный флот под командованием Петра Михайлова преследовали неурядицы. В изначальном плане похода морской совет решил, что корабли будут сопровождать галерный флот, идя мористее вдоль берегов, но оказалось, что в назначенный срок Финский залив открылся ото льда только в прибрежной части, а идти ближе к берегу не позволяли здесь глубины. Вот тогда-то и было решено разделить корабельную и галерную эскадры, и кораблям выждать подходящее время в Ревеле. И тогда обнаружилось то, чего опасался Пётр: смешанные команды кораблей, где было много иностранцев, особенно в командном составе, никак не могли научиться работать слаженно и чётко. Часто матросы не понимали команд и делали что-то совсем другое или, плохо ещё обученные, просто не знали, как их выполнять. Учиться приходилось буквально на ходу, потому что, как любил говорить шаутбенахт, промедление было подобно смерти. Пётр срывал голос от крика, колотил провинившихся тростью, объяснял, показывал… Наконец, настал час после этого сумасшедшего труда всех команд, когда очередной заданный манёвр был выполнен вполне прилично. И тут оказалось, что всё это – и не беда вовсе, а так – попутные неурядицы. Гораздо хуже оказалось другое.

Долгое время была гонка в строительстве кораблей, в наборе команд, в первоначальном хотя бы обучении матросов. Постепенно отошла в сторону и стала как бы вторым планом важнейшая часть флотского быта: условия, в которых жили команды, и заботы о провианте. Условия были ужасными. Замученные почти круглосуточными учениями матросы ослабли, валились с ног, не высыпались толком. А тут совсем некстати пришло время Петровского поста. Пост достаточно строгий, мясопустный, что ещё более ослабляло людей, занятых тяжёлой физической работой. Главный провиантмейстер флота Александр Васильевич Кикин предвидел такую ситуацию, а потому загодя закупил на каждый корабль рыбную замену мясу: снетков – и солёных, и сушёных. Купил задёшево, купил гнилой товар. И вот эта-то испорченная рыбёшка победила почти весь русский флот. От дурного запаха и от ржавчины засольной отмахнулись, посчитали, что и так сойдёт, и снетки стали чуть ли не единственной едой. Хорошо хоть, что на галерный флот не попали снетки эти! А на кораблях сотни матросов маялись животом. Как потом записал Пётр, «без невелико 1000 человек заболело и службы лишилось…».

Воровство этого человека, закупившего тухлую дрянь вместо свежей рыбы и присвоившего себе разницу в цене (а сумма-то огромная – на весь флот закупка была!), больно ударило царя. Да и дело-то было не столько в воровстве. У Петра борьба с ним была беспощадной: уличённые тут же лишались своих постов, удалялись от двора, лишались земель и поместий, а кто-то, как, например, сибирский правитель князь Гагарин, лишался даже головы. Но Кикин-то, Кикин – это же совсем другое дело! Царь знал его с детства, Александр Васильевич был самым любимым его денщиком. И отношения с ним постепенно сложились не просто доверительные, но и чуть ли не родственные. По мере мужания Петра бывший денщик тоже менял занятия, выполнял разные поручения, но всегда оставался где-то поблизости.

Ах, Кикин! Не тебе ли, как послушный сын родителю, писал царь письма о своих делах, если находился где-то вдалеке? Не тебя ли в этих письмах ласково называл дедушкой? И в ответ получить вот такое предательство?! Назначенный главным провиантмейстером флота, Кикин постепенно стал заправским, главным мздоимцем, а сейчас, в особо важный момент, это обнаружилось в таком неприглядном виде! Конечно, Пётр немедленно лишил Александра Васильевича должности, но, памятуя прошлое и учитывая его возраст, окончательно уничтожать его не стал, надеясь на то, что тот исправит свои ошибки. Увы, при всей своей решительности, порой жестокости, при железной воле царь был наивным и порой даже сентиментальным человеком. Его расчёт на покаяние не оправдался. Озлобившийся Кикин стал в результате одним из главных лиц, всячески усиливавших раскол между Петром и Алексеем, между отцом и сыном, и позже тайно пытавшихся возвести Алексея на престол…

Но всё это будет несколько лет спустя. А сейчас, при первых же признаках болезни Пётр заменил его на должности провиантмейстера другим человеком, и велел выдавать матросам мясо. Ему напомнили про пост. Он и вообще-то не очень строго постам следовал, а в этот раз сказал, сурово насупившись:

– Господь служивых простит. Куда больший грех, если они свою службу справлять не смогут, отечество не смогут защищать!

Но было уже поздно, даже мясо не помогло. В полной беспомощности Пётр пожаловался в письме: «Когда бы шведов так кормить – зело изрядно б было, а нашим я не вотчим». И к моменту, когда шаутбенахт в который раз измерял палубу огромными шагами (взад-вперёд, взад-вперёд – как маятник, за часом час), русский новоиспечённый флот практически был полностью небоеспособен, не мог выйти в море по злой воле бывшего денщика… Одного человека! Впрочем, человека ли?

А дождь всё лил и лил бесконечно. Хотелось есть, но на всякий случай царь и добровольно изнурял себя голодом. А от этого на память приходили случаи, с хорошей, богатой едой связанные. И не только с богатой. Вспомнился такой же дождливый день несколько лет назад, когда ехал он на верфь один, с кучером. Белая в серых яблоках пара не шибко и не весело тащила за собой возок с царём. А с чего веселиться-то? Глинистая дорога раскисла, кони вязли, возок скользил на взгорках, а ехать было ещё далеко. Он тогда пожалел коней, решил дать им передышку, тем более что в серой пелене дождя сформировались несколько серых изб небольшой деревни. Остановились у крайней. Кучер, зная, как Пётр любит скрывать своё имя, постучал кнутовищем в дверь:

– Хозяин! Позволь проезжим отдохнуть!

Дверь открыла усталая, уже стареющая женщина, на лице которой будто колеи на размокшей дороге отпечатались следы перенесённых в жизни бед. Не удивилась и не проявила какого-то естественного в таких пустынных местах любопытства. Но и страха при виде незваных гостей не было в её глазах: она спокойно посторонилась, пропуская путников в дом. Пётр быстро глянул, оценил бедность обстановки, скинул накидку, шляпу, остался в потёртом дорожном сюртуке. Спросил:

– Муж-то твой где?

– Нету мужа-то…

– Помер, что ли?

– Да нет, спаси, Господь. Царь его забрал.

– И куда забрал?

– Корабли строить. Всех плотников забрали.

– А деревня ваша как называется?

– Негодяево.

Пётр фыркнул:

– Это что за негодяи здесь жили, что деревню даже так назвали?

Женщина покачала головой:

– Негодяев у нас спокон веку не было. Другое было. Это давно уже, сто лет прошло почти, когда великая смута была. Тогда ополчение собирали против поляков и русских изменников, чтобы, значит, нашего русского царя выбрать, а не польского. Тогда народ собрался, деревня о те времена большая была, стали судить-рядить: идти или не идти. Были люди – говорили, что годить надо, посмотреть, на чьей стороне сила. А вот Федька, его ещё Ухарем звали, вышел вперёд и сказал:

– Не годить надо, а в ополчение иттить!

С той поры прозвали его Ухарь-Негодяй, а деревню, что раньше Постылихой была, стали называть Негодяево. Я и сама Ухарева…

…Насмешила тогда его эта история. Подумал о том, как иногда самые благие вещи оборачиваются плохой стороной. А ещё о том, что не мешало бы не забыть дать деревне другое имя, более подходящее, не двусмысленное. Скажем, – Нежданное… А что? В самом деле – неожиданно ведь в деревеньку заехали, и жители тут долго не ждали, когда отечеству на помощь идти нужно было…

Попросил хозяйку что-нибудь перекусить. Та смутилась:

– Да неужто я стол не накрыла бы гостям, если б было что поставить!

Пётр улыбнулся:

– А мы люди простые, мы и кусочку хлеба бы обрадовались.

Женщина встрепенулась:

– Ой, хлеб-то есть, квасу немножко, маслица деревянного пара ложек осталась… Я ж не думала, что вы это есть будете. Так я вам мурцовку сделаю.

– Мурцовку? Не слыхал.

– А её ещё мурзовкой называют, тоже не слышали? Я сейчас, это быстро.

Уже через пару минут на столе стояла деревянная миска, в которую хозяйка накрошила хлеб, бросила туда же крупно порезанные лук и огурец, растолкла в ступе корешок хрена, распространивший по избе острый запах, посолила, добавила ложку масла лампадного, перемешала и залила туда же кружку кваса. Ложки подала новые, только недавно вырезанные из липовой баклуши:

– Кушайте на здоровьице, богу помолясь!

Что произошло тогда, Пётр не смог бы ответить и много лет спустя. То ли приветливость хозяйки, то ли тепло избы подействовали, то ли, действительно, голод подступил, но мурцовка была съедена в одно мгновение. В тот момент он твёрдо знал, что ничего вкуснее есть ему не приходилось. Пётр отодвинулся, вытирая усы большим платком:

– Ну, порадовала душу, хозяюшка!

Положил на стол монету. Женщина не взяла:

– Не по-людски получится. Вы – гости.

– Тогда спасибо, бог тебе в помощь.

…История эта имела продолжение. Уже вернувшись, Пётр как-то вспомнил свою поездку и велел приготовить мурцовку. Повар послушно склонился, но через некоторое время вернулся с виноватым видом:

– Все записи перерыл, не нашёл такого блюда!

Пётр усмехнулся:

– Поди на конюшню, где пара в яблоках стоит. При ней кучер. Так вот пусть отвезёт в ту деревню, где мурцовкой угощали. Вот тебе кошель с деньгами, отдашь его хозяйке, мол, покупаешь способ приготовления.

Повар отправился тотчас же, добрался благополучно, узнал всё про мурцовку. Не удержался, правда, сказал-таки:

– Ты хоть знаешь, кто у тебя в гостях был? Сам царь!

Женщина не поверила:

– Грех неправду говорить. Какой же он царь, когда ни золотинки на нём нет, да и одёжа старенькая, сукно на кафтане потёртое…

– Зато платит тебе по-царски! Избу новую можешь поставить!

Вернувшись, повар тут же приготовил мурцовку да со своими придумками. Так и стала появляться мурцовка-мурзовка на царском столе время от времени.

А сейчас… Что за жизнь пошла! Даже о такой простой штуке царь размечтался!

…Дни шли за днями. Ничего не происходило. Всё так же накатывались невысокие волны, всё так же пронзительно кричали чайки, сообщая, видно, товаркам о том, что можно поживиться салакой из небольшого косячка. Покричав и исполнив свой долг, они переставали кружить над водой и бросались вниз, в волны, выхватывая с небольшой глубины рыбёшку. Пётр подолгу вынужденно смотрел на это действо стремительной охоты и сам не замечал, как постепенно охватывает его азарт: заметить, налететь, схватить… Ах, как же томительно было ждать вестей от Апраксина, с финских берегов! Он, конечно, находил непрерывно себе занятия: писал письма и оставлял записи в своём дневнике-журнале, становился к токарному станку, который всегда брал с собой, и точил всякие безделушки… Любое ремесло привлекало его, скорее, не тем, что в результате работы рождалась какая-то нужная вещь, а самим процессом рождения этой вещи. Из корявой чурки постепенно проявлялась изящная точёная чаша. Какая бы она ни была, она всегда прекрасна, потому что твои руки держали её, твоё дыхание её касалось, ещё в заготовке ты увидел в ней красоту, как в незаметной красивой женщине, и шаг за шагом приручал её к себе, передавал ей свою душу…

А чайки бесконечно охотились. От этой бесконечности и однообразия нахлынувший было азарт проходил. Нет, такой бессмысленный, безмозглый соперник ему не нравился. Рыбка ничем чайке ответить не может, она сдаётся обстоятельствам, служит кормом чайкам и выживает лишь своим множеством. Человек не может и не должен быть таким покорным. Если ему не терпится померяться силами, то и соперника он должен выбирать себе по плечу.

Вспомнилась медвежья забава из далёкого детства. Смутно всплыл в памяти ужас при виде вздыбившегося огромного зверя. Особенно поразило Петра, совсем ещё малыша, то, что человек, вышедший на поединок, был вооружён не копьём, не рожном, не протазаном, не ножом даже, а обыкновенными крестьянскими вилами, которыми мечут стога. Ведь они не железные, а деревянные, с сухими, упругими, острыми корнями-остриями, и всем своим видом напоминают о том, что в каждое мгновение могут сломаться от удара мощной лапы…

Эх, пожил бы отец подольше, тогда, может быть, и страсть к охоте передалась бы по наследству. Алексей Михайлович охотником был знаменитым. Вот ему-то умение во всех видах охоты передал дед, Михаил Фёдорович. Когда его сын подрос и увлёкся соколиной охотой, Михаил Фёдорович, пристрастившийся к ней ещё в Костроме и уже большой её знаток, стал непременно участвовать в попытках сына, чтобы пример ему показать, обучить наглядно. Надо сказать, что это ему удалось, и сын постепенно превзошёл отца в мастерстве. И не только, кстати. Он всю дворцовую охоту перестроил, составил целый свод законов, касающихся всякой охоты, поскольку к тому времени он не только в соколиной, но и в псовой охотах стал мастером. Может быть, и он своим сыновьям передал бы это умение, но один сын неспособен был к этому делу, а Пётр не подрос ещё настолько, чтобы можно было его учить. Ко времени смерти отца он только к лошадям начал привыкать. Так что вначале рядом не оказалось достойного учителя, а потом захватили Петра военные игры. И напрасно люди из ближайшего окружения нашёптывали, что охота есть, по сути дела, та же военная подготовка, те же умения, недаром из хороших охотников всегда получались отличные воины. Не помогало. Пётр тогда оставался от этой забавы в стороне. Его смешило, когда множество охотников и ещё больше челяди выезжали в поле с красивыми, гордыми птицами или сворами быстрых собак, чтобы всей этой армией гоняться за очумевшим от страха зайцем.

Именно тогда он быстро стал взрослеть умом, именно к тем годам относится первое самостоятельное участие Петра в государственной жизни. Это случилось во время запомнившего всем иностранным послам вручения верительных грамот. Тогда послов принимали оба царя, делившие трон, – Иван и Пётр. Первый в силу болезненности своей был практически безучастен к действу, Пётр же, мальчишески подвижный и весёлый, живо воспринимал всё происходящее, и в момент, когда по ритуалу надлежало обоим царям одновременно обратиться к шведскому посланнику, вскочил с трона со словами:

– Его королевское величество, брат наш Каролус свейский, здоров ли?

Простой этот вопрос стал для послов особым знаком: перед ними – будущий единственный царь всея Руси. А Каролус-Карл, – король шведский, – был здоров, и именно тогда продолжилась его династия: родился у него наследник, будущий Карл XII. Именно с этого времени судьбы двух молодых правителей двух сильных государств пересеклись. Они не стали ещё соперниками, но имена их уже произносились рядом…

…Несколько лет спустя, когда Пётр единолично утвердился на троне, он всё же однажды согласился по приглашению бояр участвовать в псовой охоте. В пути его вновь одолевали мысли о бездельниках, которые, сами ничего не умеючи, перекладывают всю охоту на слуг, а сами только и думают, чтобы показать новые наряды да выставиться на глаза юному государю. Когда добрались до места, созрел у него в голове план жестокого испытания. Обратившись к свите, сказал:

– Вы уверяли меня, что охота – занятие прекрасное, многие умения вырабатывает. А я вижу, что рвение проявляют слуги ваши, а не вы. Так возьмите же своры собачьи каждый свою, отпустите слуг. Будем сами охотиться!

Меж расфуфыренных всадников прошёл лёгкий ропот недоумения, но Пётр его пресёк:

– Я так велю! Ведь вам же нравится охота?! Извольте выполнять!

Уже через несколько мгновений началось такое, за чем молодой государь наблюдал, получая немалое удовольствие: собаки тянули куда попало, многих бояр стащив с сёдел, своры сцепились друг с другом, кавалькада рассыпалась, кого-то понесли испуганные лошади…

На следующий день, когда участники «охоты» растирали синяки и ушибы от падений, Пётр предложил:

– А что, если мы сегодня тоже устроим охоту? Только теперь уже соколиную!

Почти у всех нашлось множество причин, по которым сделать это было ну никак нельзя! Пётр выслушивал отказы, тихо наливаясь гневом. Потом сказал:

– Поскольку светлая слава есть в оружии, то почему же вы меня ко псовой охоте от дел царских отвлекаете и от славы к бесславию приводите? Я – царь, и подобает мне быть воином! А эта охота прилежит псарям и холопам!

С тех пор и на десятки лет вперёд охота, как часть государственной жизни, как принадлежность придворного этикета, как непременная составляющая ритуала приёма иностранных гостей, прекратила своё существование. Остались без работы сотни кречетников, сокольников, псарей-выжельников, вся иерархия смотрителей охотничьих хозяйств и собственно охот, бездельничала вся конюшенная обслуга. И не только сверстники Петра сражались уже на потешных полях. Теперь становились солдатами, пусть и не взаправдашними, их отцы, и обращались в опытных бойцов первых и самых лучших регулярных полков – Преображенского и Семёновского. В то же время их старшие сыновья постигали науку войны посложнее, и сначала в игре, а потом в боях настоящих, становились молодыми, дерзкими, отважными офицерами новой русской армии. Голицын, Бутурлин, тот же Меншиков – все они и многие другие проходили постепенно через экзерциции, через многократные штурмы построенной неподалёку от Преображенского потешной крепости Прессбург, а позже – уже изрядного сооружения возле деревни Кожухово, где навыки правильного ведения боя приобретали одновременно до тридцати тысяч человек. Зато потом, спустя годы, одолевали не учебную фортецию, а мощные крепости.

Говорят, что детство вспоминается людям в радужной оболочке, в радостях, сладостях, родительских нежностях, в открывании маленького мира вокруг себя… У Петра детство и отрочество были совсем иными. Жёсткими и жестокими. С внешними смертельными опасностями и бегством от них, с отсутствием настоящей заботы и воспитания, но с сюсюкающими и буквально пританцовывавшими женщинами, от которых хотелось бежать к настоящей мужской компании, с её грубыми, но открытыми правилами. Уже с мальчишеского возраста, с военных игр он заставил себя не бояться смерти, которая приходила и на потешные поля. За несколько лет более двух десятков солдат были убиты пыжами или «огневым духом» из пушек, пятьдесят раненых. Самого его обожгло при разрыве гранаты, когда Пётр учился гренадёрскому мастерству!

Да и вообще – тогда отчего-то очень рано пришло к нему понимание, которое обычно приходит к людям уже почти во взрослом возрасте: понимание необходимости постоянно чему-то учиться. Но и в этом он отличался от многих себе подобных. Не учёба вообще привлекала его. Обычно голова человека заполняется всяческими знаниями без конкретной, определённой цели. А когда в жизни приходит подходящий случай, он эти знания тут же применяет. Бывает, правда, что случай может так и не прийти. И знания, наработанные когда-то, пропадают втуне, без применения просто устаревают.

Пётр сначала сталкивался с проблемой, и лишь потом искал пути её решения. Заинтересовавшись артиллерийской стрельбой, он быстро понял, что без знания математики, геометрии, фортификации он не достигнет в этом деле успеха. И вот уже по его поручению князь Яков Долгорукий привозит из Франции астролябию, с которой никто не умел в Москве обращаться, ему находят-таки человека сведущего – голландца Франца Тиммермана, – и Пётр вгрызается в науки, отбрасывая за ненадобностью многие их разделы. Оттого и познания у него всю жизнь были отрывочными и бессистемными, но уж если он знал что-то, то знал лучше других! Потом началось увлечение флотом и кораблестроением. И вновь тот же принцип: до всего дойти, до каждой мелочи, достичь мастерства…

…Может быть, именно поэтому не ушёл он от охоты! Она захватила его позже, когда почувствовал её красоту и понял, что и у отца главным в отношении к охоте было не убийство птицы или животного, а сам процесс, при котором уже и не так важно: есть добыча или нет. Попался ему как-то на глаза «Урядник Сокольничья пути»: правила охоты с ловчими птицами, предисловие к которому было написано его отцом. И поразился словам и тем, как они были написаны, – с любовью и нежностью:

«Зело потеха сия полевая утешает сердца печальныя и забавляет веселием радостным и веселит охотников сия птичья добыча… Красноосмотрителен же и радостен высокого сокола лёт. Премудра же соколья добыча… Будьте охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою, зело потешно и угодно и весело, да не одолеют вас кручины и печали всякия. Избирайте дни, ездите часто, напускайте, добывайте нелениво и безскучно, да не забудут птицы красную свою добычу».

С тех пор относился Пётр к охоте по-разному. В дни наибольшего напряжения сил, когда должно было решиться что-то большое, его так и тянуло в поле. Он должен был ещё раз увидеть свободный и стремительный полёт сокола, бросок, сравнимый лишь с полётом стрелы, удар и – гордую посадку головы над поверженной добычей. Когда назревала Полтавская баталия, он велел прислать ему из Москвы охотников-сокольников, и несколько раз уходил с ними в бескрайние приполтавские поля…

Он к этому времени давно уже не летал во сне, он уже позабыл дивное ощущение своей невесомости, полёта лёгкого и плавного, глаза – острого и дальновидящего. Когда такие сны ещё снились, он пытался расспрашивать окружавших его людей: а было ли у них такое, когда дух захватывает свободой и отрешённостью от земных оков? Но из ответов не мог понять природу летания своего. То ли это напоминание о Боге, о силах небесных, об ангельском полёте; то ли говорилось ему в этот момент, что точно так же душа человеческая воспарит над миром когда-нибудь и вознесётся; то ли была это подсказка из немыслимой глубины времён о том, что человек когда-то мог летать птицей…

Он следил за сокольим полётом, и непроизнесённые слова толклись в голове, как языческое моление: о, краса земли гордая и совершенная, посмотри окрест, не добычу ищи, а ворога, который за окоёмом собирается, дай мне силу, и ярость, и скорость, и умение твоё разбить те полчища… Но не отвечал сокол…

И наверно поэтому царь русский говорил в ответ на приглашение высоких особ за границей на охоту: «Гоняйтесь за дикими зверями сколько угодно; эта забава не для меня. Я должен вне государства гоняться за отважным неприятелем, а в государстве моём укрощать диких зверей и упорных подданных»…

Да, неприятель был отважен до безрассудства, упрям до самоотречения, а умом… Если бы властителям давали по уму какие-нибудь специальные титулы, то в прежние времена Пётр назначил бы Карлу звание великого шахматного мастера, гроссмайстера, которому иногда и проиграть не зазорно. С тех пор многое изменилось, но и после Полтавы и бегства Карла царь не ставил крест на Швеции и на венценосном «брате». Партию Россия выиграла, бесспорно. Но впереди была схватка, в которой помимо солдат, офицеров, коней в бой должны вступить, как главная ударная сила, ладьи! Предстояла война на море, война, к которой Пётр начал подготовку уже много лет назад…

…Из глубокой задумчивости вывел шаутбенахта вахтенный. Он доложил, что к сторожевой группе от финского берега приблизилась скампавея и после проверки идёт к гавани. Не иначе – весть какая-то.

Неужели Ваттранг всё же решился сделать ход, которого его соперник не ожидал? Оказалось – с письмом прибыл любимец Петра Змаевич, капитан-командор, тот самый, который с адмиралом Боцисом занимался организацией галерного флота. Ещё не открыв письма, Пётр уже примерно знал его содержание: Апраксин попросит подкрепления, которого он ему дать не может из-за повальных матросских болезней, а также попросит личного присутствия на месте предстоящего сражения. Для того и лучшую скампавею послал, и лучшего капитана, потому как царя поперёк Балтийского моря переправлять не всякий может… Что ж, посмотрим, посмотрим, что там за зверь поперёк дороги стал!