В феврале – и года не прошло после конфузии – Пётр и Екатерина обвенчались. К тому времени уже очень многие обращались к Екатерине Алексеевне как к царице: «ваше царское величество», но отныне такое обращение стало обязательным для всех. Было торжество, была радость, но всё это довольно быстро… не то чтобы забылось, но как-то потускнело, отодвинулось делами государственными и неотложными. Впрочем, среди этих дел было и одно обстоятельство, которое заставило Петра вспомнить прошлое, вспомнить, правда, не только с болью и сожалением, но и с ощущением окончательно поставленной точки.

Опять напомнила о себе Анна Монс. После длительных просьб прусского посланника и неуступчивости Петра в странной и непонятной ему самому ревности к давно прошедшему, её долго откладывавшаяся поневоле свадьба всё же состоялась. Пять лет Пётр отказывал Кайзерлингу, отлично понимая, что его согласие ничего не меняет: двух детей посланника, прижитых с Анной, и старшую её дочь от Кёнигсека уже никуда не денешь, а сама Анна, прекрасно понимая, что ей сорок лет, что её бабий век прошёл, хочет как-то благоустроить свою судьбу и никакая любовь здесь ни при чём. Но он ничего не мог поделать с собой. Всюду ему мерещилось её тайное вмешательство, которое как чары колдовские преследовало его…

В конце концов он переломил себя и дал согласие. Но и после этого он всерьёз задумывался: а не было ли прутское поражение следствием некоего проклятия, исходившего от Анны. Но после того, как судьба нанесла ей очередной удар, он окончательно успокоился: не она преследовала его, а её постоянно настигал злой рок.

Случилось так, что Кайзерлинга буквально через полгода после свадьбы вызвали в Берлин, назначив в Россию нового посланника. Анна с детьми осталась в Москве, пока супруг не устроится на новом месте и не вызовет её к себе, положив тем самым конец всему её русскому существованию и начав для неё новую, немецкую эру. Но вскоре пришло известие о том, что её муж неожиданно скончался по дороге в Берлин от какой-то непонятной болезни. По этому поводу в присутствии многих значительных особ недвусмысленно высказался Меншиков:

– Не иначе – Анькиных рук дело. Она ему в дорогу много чего надавала, вот в какую-никакую бутылочку и сыпанула снадобья нужного. Так что, не иначе, Господь оберегает Петра Алексеевича, что удалил он её от себя. Она – баба хваткая и хитрая. Сейчас, во вдовстве своём, займётся там, чтоб всё имение мужа к рукам прибрать…

…А ведь так и получилось! Вскоре Анна несколько раз побывала в Европе, долго судилась там с братом мужа, выиграла все суды, вернулась в Россию с тем, чтобы отбыть уже окончательно. Но… Беда другая обрушилась на неё: чахотка надолго уложила её в постель.

Все эти события, с точки зрения окружавших его людей, не наложили никакого отпечатка на жизнь Петра. А он дотошно откладывал их на какие-то задворки памяти, не отдавая себе отчёта в том, как же дороги ему уничтожаемые им всеми силами эти задворки.

Именно в это время он готовился нанести окончательный удар своему «брату» Карлу. А тот всё зализывал душевные раны под крылом султана, плёл замысловатые дипломатические интриги по заключению союзов против Петра и ни под каким видом не желал возвращаться в Швецию, хотя покинул он её уже более десятка лет назад! Вначале, когда он добывал своей стране славу, страна воспринимала такое самоизгнание, такой обет нормально: победы украшают не только того, кто их одерживает, но и страну победителя.

Позже, уже из России, стали приходить другие вести. Они, разумеется, поступали в Швецию уже в несколько смягчённом виде, но тысячи и тысячи сгинувших на просторах России здоровых шведских крестьян и сыновей из «приличных» семейств никак не скроешь… Да и что там скрывать – пустеют деревни и усадьбы, голоднее становится в стране, в умах смута начинает бродить и пузыриться. Правительство, конечно, помнило мудрость, гласящую, что непозволительные мысли в голове нейтрализуются полным желудком, но чем его, этот желудок, наполнять? Несколько лет постоянно от короля поступали требования людей, оружия, лошадей, всякой амуниции… И на всё это нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги!

После Полтавы по Швеции прокатилась волна недовольства отсутствием короля и его полным неучастием в делах внутренних. Верные королю люди успокаивали сеющих смуту рассказами о том, что Карл готовит разящий удар возмездия для России, после которого Швеция станет мировой империей. Говорили и сами не верили своим словам. Нелепая ситуация, когда совершенно не было понятно: кем был в настоящее время Карл. Королём? Однако вдали от родины он им, в полном смысле этого слова, быть не мог, полностью передав дела по управлению страной доверенным лицам. Пленником? Но, по утверждениям султана и его дипломатов, шведского короля охраняли только от попыток внешнего нападения или похищения, а во всех своих действиях он остаётся свободным. А люди разумные намекали интересующимся, что содержание короля в Бендерах очень дорого обходится турецкому правительству, что турки и рады бы избавиться от такого «гостя», но не позволяют правила восточного приличия.

…Все эти и подобные им разговоры и сведения Пётр тщательно собирал, анализировал и приходил к выводу, что если и продолжать войну против когда-то сильного соперника, то делать это нужно сейчас. Ценой унижения, территориальных и военных потерь на юге русская армия была сохранена в невредимости. Да, это были потери существенные: Азов, завоёванный в результате двух трудных походов, Азов, с которого Россия начала осваивать Чёрное море, пришлось отдать. Согласно подписанному трактату должны были быть разрушены ещё две крепости – Таганрогская, у Азовского моря, и Каменный Затон на Днепре. Было условие о непрепятствовании возвращению Карла в Швецию (как будто кто-то ему мешал!), о ликвидации российского дипломатического представительства в Стамбуле, о выводе русских войск из Польши. Особо оговаривалось прекращение помощи донским и днепровским казакам, что, по замыслу турок, развязывало им руки и вносило обиды и раскол между казачеством и Россией…

Весь построенный в Воронеже и Таганроге русский черноморский флот прекратил своё существование. Пётр пытался ещё продать корабли, но это можно было сделать, только выйдя в Средиземное море, чего турки, разумеется, никогда не допустили бы. Продать пришлось случайным негоциантам по цене, едва превышавшей цену древесины, из которой эти корабли были сделаны, потому что османские чиновники, мастера дезинформации, распустили слухи о никуда не годном качестве русских кораблей: они, де, неходки, они рассыхаются, поскольку сделаны из сырого дерева, одним словом – плавучие гробы…

И всё же! Всё же Пётр был настроен не самым худшим образом. Все южные проблемы он отодвигал как бы в сторону, оставляя дело на более поздние времена. Он весь устремился к одной цели: закончить войну со Швецией окончательной победой, прекрасно зная о том, что очень многие в Европе крайне не заинтересованы в усилении России. Особенно старались в этом направлении англичане, предлагавшие один за другим варианты мирных переговоров, в которых России отводилась роль чуть ли не проигравшей стороны и почти полностью сохранялись недавние владения Швеции. Именно поэтому Петра никак не устраивала в этой шахматной партии ничья, предложенная даже не соперником, а зрителями, сочувствовавшими его противнику и тем самым спасавшими того от полного разгрома.

Как ни странно, но к этому умонастроению Петра очень подталкивал… сам шведский король! Он тайно, но очень активно – золотом, обещаниями, дипломатическими уловками – помогал османской Порте в её переговорах с Россией, стараясь добиться своими подсказками максимально возможного урона для русских. Но когда предложения о мире с Россией поступали к нему из Швеции, великий упрямец выходил из себя и чуть ли не выбрасывал проекты договора.

Ну что ж, если соперник не сдаётся сам и даже не предлагает ничью, значит, нужно завершать партию, поставив упрямца в безвыходное положение и объявив ему мат… И вот на этом месте размышлений Петра вдруг посещало сомнение. Играя в шахматы уже много лет, он отлично знал, что мастера этой игры умеют смотреть на много ходов вперёд, и если назревает безвыходная ситуация, они не дают возможность сопернику произнести слово «Мат!», а сами кладут своего короля на доску, в знак уважения к победителю. Карл не желает этого делать. Значит… У него есть в запасе какой-то неожиданный ход, какая-то комбинация? А я их не вижу? Тогда я – плохой игрок. А если я – хороший игрок, но всё равно не вижу подводных камней? Не потому, что я слеп или глуп, а потому, что их просто нет? Тогда упрямство Карла означает лишь одно: ему слишком далеко до Александра Македонского, которому он, говорят, подражает всю жизнь. Он всего лишь средний игрочишка, возомнивший себя гроссмайстером!

Царь успокаивался, и решал неуклонно гнуть свою линию до победного конца…

…Тогда он очень остро чувствовал отсутствие Алексашки, коего всё-таки удалил от себя за мздоимство. По этому навету следствие не проводилось, но Меншиков, видно, заранее чувствовал, что гром вот-вот грянет: явился пред очи государевы, будто ждал за дверьми, когда его потребуют. Александр Данилович готов был ко всему, поскольку отлично знал грехи свои. Помнил и то, что под горячую руку может и жизни лишиться, однако стоял навытяжку, неотрывно и преданно смотрел на Петра, не моргая. Царь молчал тяжело, не взорвался, как бывало с иными, только спросил:

– Правду о тебе говорят?

Меншиков прекрасно знал, что врать Петру нельзя: если даже сразу не почувствует, то всё равно дознается, доберётся до истины, но ответ нашёл всё же уклончивый:

– Обо мне, ваше величество, всегда только правду говорят – что на поле брани соратники, что в мирные дни всяческие мизерабели!

– Значит, правда и то, что ты крепко руку запустил в казну! Брал? Можешь не отвечать! Брал! Алчность свою умерить не смог. Ты посмотри, как Демидыч для Отечества работает. Сколько мы платили за каждое ружьё, привезённое из Европы? Двенадцать рублей! А он продаёт по одному рублю и восемьдесят копеек! Вот это – человек, преданный царю и родине своей. Ты же всё под себя гребёшь, своим втридорога продаёшь. Ты, герой Полтавы! Ты, один из самых близких людей! Моё имя решил опозорить? Я ведь тебе не раз об этом говорил, предупреждал! Не внял ты словам моим! Сейчас иди с глаз долой, всё, что взял, положишь на место. Всех, кто взятки давал, вернёшь в прежнее состояние.

Ухватил Данилыча за волосы на макушке, откинул голову, в глаза посмотрел. Страшно посмотрел:

– Вознаграждает един Бог на небеси, да на земле – я. Но ещё и казню. До конца жизни своей запомни! А теперь – пошёл прочь!

…После этого в сомнениях решал: а не перегнул ли он палку, будет ли у него чиста совесть перед Богом, поскольку доносу поверил, даже не поручив его проверить. Но останавливался всё же на том, что поступил правильно, и нет никакой ошибки. Он твёрдо знал, что всё написанное – правда! Эх, Меншиков! Голова светлая, сердце отважное, а вот надо же! Голова, голова! Не быть бы тебе на плечах, если б не была так умна…

Тогда вспоминал он уже записанную когда-то для себя мысль, ставшую одним из правил его жизни: «Государь должен отличаться от подданных не щегольством и пышностью, а менее ещё роскошью, но неусыпным ношением на себе бремени государственного и попечением о их пользе и облегчении, к тому же таковые убранства только что вяжут меня и отнимают руки».

Пётр давно и по разным поводам делал такие записи. В них неосознанно его тянуло к поучениям, наставлениям, кои он хотел бы преподнести людям. Он всей душой верил в свою миссию отца народа, и мечтал когда-нибудь из многих таких записей составить книги, которые послужат человеческому воспитанию и просвещению, научат многих правильно жить в обществе. Делая записи, думал когда-нибудь в старости заняться этим делом, привести всё в порядок и оставить своим наследникам. Пока же оформлялись постепенно в отдельный Морской устав только записи о кораблях и об их строении, о роли матросов и офицеров, о действиях на море… Главной заповедью создаваемого Устава была выстраданная с юности мысль: «Всякий потентат (правитель), который едино войско сухопутное имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет».

Всё остальное пополнялось от случая к случаю. А случаи бывали разными. Не так давно подали царю челобитную с жалобой на судей, вымогавших мзду, и решали дело в пользу того, кто хорошо заплатил. Пётр прочитал, швырнул бумагу на стол, вскричал горько:

– Ну, когда же это кончится! Все знают, что взятки – суть зло наказуемое, так нет же – всё равно берут и берут!

В тот момент рядом находился Бутурлин, человек заслуженный, обширного и знатного рода, столетиями служившего Отечеству. Сам Иван Иванович с юности сделал карьеру в любимом полку царя – Преображенском, поучаствовав в Азовских походах и многих стычках с неприятелем, был гвардии майором, за три года стал генерал-майором, но при поражении под Нарвой попал в плен к шведам, где и пробыл девять с лишним лет, пока не обменяли его, и он приступил к охране южных границ от набегов крымчаков, а когда взбунтовались запорожские казаки, усмирил их жёсткой рукой. Вернувшись, снова стал человеком, которому государь полностью доверял.

Находясь в доме и наблюдая огорчение царя, Бутурлин неожиданно, пожалуй, для самого себя сделал шаг вперёд и негромко, убедительным тоном начал говорить. Пётр слушал, и от удивления брови у него поднимались всё выше и выше: Бутурлин упрекал его в том, что он (царь!) берёт взятки!

– Не гневайся, государь, всё это напрасно. Беду эту истребить в России никак невозможно, пока ты сам не перестанешь это делать. Ты указы издаёшь об искоренении взяток, но сильней всего подействует на подданных твой пример.

Ошеломлённый Пётр, наконец, сумел выговорить:

– Да ты что, Иван! Когда это ты видел или слышал о том, что я беру взятки? Ты, видно, совсем с ума спятил в плену этом шведском! Надо же! Такую напраслину городить!

– Не напраслина это, а правда, государь. Вот давай я тебе объясню, а ты послушай, потом сам решишь – правда это или нет. Припомни, как мы только недавно ехали через Тверь, и ты решил там почивать. Вот и я отправился к знакомому купцу на ночлег. Прихожу, а там гости, угощение. Самого хозяина дома нет, он в отъезде, а жена его именины справляет…

– Повезло тебе!

– Да нет, не шучу я. Может, и были бы мысли грешные, но только-только мы поздравили именинницу, появился человек. Оказалось – староста из магистрата. Запыхался от бега, говорит, что в магистрате решили тебе, государь, утром поднести подарок от всех горожан, а для этого он и бегает теперь по домам, собирая деньги. С каждого, мол, по доходам, всё справедливо. С купца этого сто рублей следует. Извольте заплатить.

Купчиха растерялась:

– Нету сейчас в доме таких денег, нельзя ли утром, когда муж вернётся?

– Никак нет-с, – отвечает, – к ночи все деньги собрать надобно.

Дал я ей сто рублей, гости все тотчас же по домам бросились деньги собирать, а хозяйка мне очень была благодарна…

– Да-а, уж ты не промахнёшься!

– Не об этом я, государь. Просто хотел я показать, какие бывают «добровольные» тебе подарки. И как ты после такого требуешь, чтобы подданные твои не брали взяток?

Ушёл Бутурлин, оставив царя в раздумье, после которого схватил он перо и записал торопливо, разбрызгивая чернила: «Я знаю, что и я подвержен погрешностям и часто ошибаюсь, и не буду на того сердиться, кто захочет меня в таких случаях остерегать и показывать мне мои ошибки». И ещё: «Когда государь повинуется закону, тогда не дерзнёт никто противиться оному».

Ну и что? Казалось бы, даже такой неосознанный грех Пётр истребил из своей жизни, приказав вернуть все подарки, когда-то поднесённые ему, а на будущее решив не принимать никогда никаких подношений. А ведь всё продолжают и продолжают воровать, залезать в чужой карман, прихватывать всё, что только можно прихватить… Памятуя собственное, написанное уже давно, правило «Выше всех добродетелей рассуждение, ибо всякая добродетель без разума – пуста», всё думал и думал над этой язвой, разъедающей Россию. Вот и Алексашку втянуло… Конечно, он и прежде был на руку нечист, но эта природная склонность всё каких-то мелочей касалась, представлялась просто хитростью для своей выгоды. Но теперь-то речь пошла уже об огромных деньгах! Да что там Алексашка! С недавнего времени Пётр был решительно уверен, что потряси, как следует, в подвалах Тайной канцелярии почти каждого из приближённых, то обнаружится такое, что и сам не рад будешь узнать, окончательно веру в людей потеряешь…

А может быть, не люди это, а черви смрадные, людьми прикинувшиеся? Лезут и лезут на запах денег, жрут и жрут, ненасытные, всё им мало! И ничего не боятся – ни законов строгих, ни пыточной, ни палача. Всё надеются: авось пронесёт, авось не заметят, а заметят, так простят… Надобно лишить их этого «авося» так, чтобы они твёрдо знали, что ничто не поможет, никто не спасёт, кара будет обязательно.

И всё же – отчего так поднялась эта волна воровства? Многие люди во всех странах, во все времена пытались нажиться и наживались за счёт государства, но всё это было в каких-то рамках. А сейчас – потоками неудержимыми! Может быть, безудержность эта вызвана переменами в жизни, переменами, затеянными им же самим? Жили себе люди спокойно, воровали понемногу, приспособившись к старым законам, найдя в них лазейки и способы обойти эти законы… И вдруг – всё рушится, уже нет прежней жизни, и что придумает новый царь завтра – неизвестно. Вот тут поспешать надо, торопиться, успеть ухватить кусок побольше, а там, глядишь, другие новые времена придут, старые грехи забудутся молодой властью, она ими и интересоваться не будет, дело прошлое…

К богатству, к сытой, роскошной жизни ползут, жирея и съедая всё на своём пути, как акриды библейские, саранчой у нас называемые. Что делать?! Ведь лезут те, у кого в душе уже поселился и живёт этот червь зависти и жадности, сиречь – гнилые люди. А те, в ком эта нечисть не завелась, чаще всего прозябают в бедности. И жизнь их убогая, жизнь честных, порядочных и преданных Отечеству людей, подталкивает и подталкивает к желанию менять порядки, менять власть, способствующую несправедливости, отобрать незаконно нажитое. И при этом желании вступают опять же в противоречие с законом. Круг замкнулся.

И что же, всё-таки, делать-то? Сто лет назад смута на Руси едва её к гибели не привела, и вот снова – бунты, враги со всех сторон, зазеваешься, – сожрут, загрызут и снаружи, и изнутри! А этим – плевать на всё! Они как воровали, так и воруют, столетиями воруют…