Ещё и месяца на прошло после того разговора с Екатериной, а уже закипала новая буча, вновь начались игры в загадки-отгадки, засуетились дипломаты, летели гонцы с письмами и посланиями, издавались указы и фирманы, народ заволновался: да что ж это такое! Не успели шведов побить, а уже новая война виднеется поблизости, уже снова идти нужно, гнать другого супостата. Где-то из-за далёкого окоёма подглядывала за всем происходящим Англия. Не желая упускать своих интересов, она не вмешивалась в события своими армией и флотом, памятуя недавние русские победы, но зато параллельно с Францией (каждая – в своих интересах) в полную силу запустила тайную дипломатию, коей давно уже славилась и пользовалась: нужно было остановить Россию в её разбеге, не позволить ей окончательно добить Швецию, щёлкнуть по носу русского царя, остудить его в стремлении к открытым морским пространствам, к свободным путям для торговли! Ведь именно этого Англия боялась больше всего: на кон поставлены большие деньги, которые вполне можно было потерять!
По инициативе Англии и присоединившихся к ней Голландии и Австрии появился документ, который называли «актом о нейтралитете». Пётр, ознакомившись с ним, сказал сподвижникам:
– Хотят остановить нас. Боятся: а вдруг мы после разгрома шведов и овладения всей Скандинавией пойдём дальше – на юг, в Европу, или вообще – прямо на Англию! Придётся признать этот самый акт, чтобы показать, что у нас нет никаких намерений, кроме выхода через Балтику в мировой океан. Да и невыгодно нам сейчас испортить отношения чуть ли не со всей Европой, нам тоже передышка нужна. Всё-таки десять лет уже воюем беспрерывно!
…Не получилось передышки. Шведский «брат», этот упрямец, засевший в Бендерской крепости под турецким прикрытием, после панического бегства из-под Полтавы не желал никакого нейтралитета. Ему нужен был реванш и только реванш. Он не мог уйти с арены истории побитым, это было выше его сил. В самой Швеции, уже истощённой войной, уже пустившей в ход все свои немалые резервы, приняли акт о нейтралитете с восторгом: вот оно – Божие провидение, приходящее в самый трудный момент! Парламент был возбуждён и тороплив…
И напрасно. Король в своём бендерском уединении не подписал акт, рождённый многими усилиями, стараниями и расчётами, и повелел готовиться к продолжению войны, поставив парламентариев в тупик: как готовиться, откуда брать средства? Ведь артерии войны – это деньги, а как раз денег катастрофически нехватало…
В Померании ещё оставались королевские войска, ещё был в полном своём могуществе шведский флот, но то, что война находится в стадии проигрыша, уже ни у кого не вызывало сомнений. Надежды на активность Турции не оправдалась: султан в начале 1710 года подтвердил условия Константинопольского трактата о ненападении…
И вот тут-то за несколько месяцев положение изменилось резко. Смешалось всё: интриги Карла, заём денег у Англии и Голштинии, пущенная в ход казацкая казна, украденная Мазепой, вывезенная им из-под Полтавы и присвоенная шведским королём после смерти гетмана…
А смерть его была ужасной: Мазепа умер в мучениях даже не столько от болезней, даже не от старости. Он скончался, буквально высосанным полчищами вшей, взявшихся неизвестно откуда. Их, как говорили, можно было снимать с него горстями, их пытались истреблять, но они появлялись именно вокруг Мазепы снова и снова. К нему буквально старались не заходить из боязни, что эти твари нападут на всех окружающих. И все, что шведы, что турки, были убеждены, что эта напасть – кара небесная за предательство. После его смерти вши – эта адова сила, готовившая предателя и изменника к вечным страданиям, а может, посланные, чтобы он узнал цену предательства ещё при жизни, – таинственным образом исчезли…
В результате всего этого хаоса подводных течений, тайных разговоров-переговоров, интриг и просто грубых подкупов султан Ахмед III в конце концов решился: осенью того же года резко сменил направление мыслей и созвал своё правительство, которое решило объявить России войну. Это произошло 10 ноября 1710 года. Отныне России, Петру нужно было вести войну на два фронта.
Только несколько лет спустя царь понял свои тогдашние ошибки. Ведь после Полтавы он ещё не остыл от поздравлений, до него доходили дипломатические сведения о том, что в Европе русская армия стала считаться сильнейшей! Всё это не могло не ласкать слух, не могло не вселять ложную уверенность в своей непобедимости, на гребне успеха любые заверения в поддержке казались проявлениями искренней дружбы. Поэтому объявление войны, хотя и встревожило Петра и он предпринял необходимые меры, но, как показало дальнейшее, этого всё же было мало.
Военные действия должны были происходить на территории государств, находившихся под турецким владычеством. А они отнюдь не были осчастливлены этим обстоятельством. И одно за другим стали заключать с Петром соглашения, согласно которым Валахия и Молдавия переходили на сторону России, выделив войска и продовольствие в обмен на освобождение от турецкого гнёта. С такими же обещаниями выступили сербы, черногорцы и другие славянские народы на Балканах. Они предлагали поднять восстание против османов, тем самым значительно осложнив ситуацию для них.
А на деле всё пошло не совсем так или вовсе не так. Надежды на благоприятный для России исход рухнули одна за другой. Пётр слал предложения по мирному урегулированию… чего? Конфликта? Да не было прямого конфликта! Была появившаяся для Турции призрачная возможность отбросить Россию от черноморских берегов, возобновить набеги на южные окраины или, как тогда говорилось, украины России, получить, кстати, выход и на Польшу… Именно об этом твердили султану и его визирям европейские дипломаты, мастера таскать каштаны из огня чужими руками.
Тем временем господарь Валахии оказался изменником: согласовав действия с Петром, выдал все его планы Ахмеду III. Дмитрий Кантемир, молдавский господарь, остался верен своему слову, но за ним пошли далеко не все, на кого он рассчитывал вначале. А русское войско с новонабранными, наскоро обученными рекрутами при далеко не всех полках петровской гвардии продвигалось на юг сквозь редкую в этих краях невыносимую жару, по пространствам, где не было корма для лошадей: в такие жаркие лета неимоверно плодилась саранча и уничтожала всё на своём пути. Было достаточно провианта, но мало воды, пригодной для питья. Рекруты из северных краёв, не привыкшие к зною и безводью, падали на марше один за другим. И хорошо, если обходилось только обмороком, солнечным ударом, потому что то и дело на отдыхе, а то и прямо в строю раздавались выстрелы: самые слабые не желали быть обузой для своих товарищей и сводили счёты с жизнью…
Перейдя Днестр, Реут и подойдя к реке Прут, Пётр оказался в ловушке, в которую загнал себя сам: узнал, что ему противостоит турецкое войско, более чем вчетверо превосходящее его силы, слишком поздно, когда уже не оставалось выбора для манёвра. Да к тому же его 38-тысячная армия не выдержала бы ещё одного долгого перехода… Нет, конечно, он всё же был уверен в себе и в своих командирах. Он принял меры. Ещё находясь в Яссах, вызвал генерала Ренна, показал на карту:
– Нужны отвлекающие и угрожающие действия. Иди в обход со своими полками через Фокшаны на Браилов и возьми его. Городишко небольшой, но укреплённый, и гарнизон там визирь оставил немалый. Но ты справишься. О взятии сообщишь немедленно. Дальше – ждёшь приказа. Если он поступит, то там будут и инструкции о твоих действиях. Скорей всего пойдёшь с юга прямо на север и ударишь в тыл визирю…
…Остальная армия и прибывший на помощь Петру господарь Молдавии Кантемир с пятью тысячами воинов стали готовиться к обороне. Поздно, слишком поздно: турки и их союзники – крымчаки Девлет-Гирея – почти полностью окружили русскую армию. Приближался крах всего, над чем он работал столько лет, о чём мечтал. Крах не царских и полководческих амбиций! Нет, всё было гораздо хуже – речь уже могла идти о будущем России!
Тот день, 9 июля, даже годы спустя казался ему сплошным кошмаром. Драка начиналась воистину не на жизнь, а на смерть. Запертая в окружении, армия напряжённо ждала нападения, ждала первого хода турок. В какой-то момент негромкие окрики проскочили искрами по всей оборонительной линии:
– Янычары пошли! Готовьсь, ребята!
А они, действительно, пошли. Необозримой стеной, подпирающей тучу пыли, поблёскивая острым металлом и наводящим ужас неразличимым, непонятным русскому уху гулом голосов: ала-ла-ла-ала-ла… Приготовились пушкари, ожидая, когда придвинется стена эта на подходящую дистанцию, чтобы залпами пробить в ней брешь, сбить наглую уверенность, заставить замедлить движение. Четверо, пятеро на одного русского!
И грянул залп, выкашивая в рядах наступавших прогалины, покрывая пространство упавшими телами, дополняя давешний гул криками и стонами раненых…
Несколько раз накатывался этот вал и столько же раз он разбивался о скалы обороны, рассыпался и откатывался назад. Три часа непрерывного боя, в который после первого янычарского наскока включились и другие турецкие части, и татарская кавалерия, и вся артиллерия, вдвое численно превосходившая русскую, не принесли туркам большого успеха. Турки потеряли, как потом стало известно, около семи тысяч человек… И отступили!
Пётр прекрасно понимал, что в этот момент нужно было бы начать преследование, но сделать это было невозможно: солдаты, и без того измученные долгим, почти голодным и знойным переходом, сейчас, после такого боя, не могли бы догнать врага. А кроме того, увеличивался риск потерять весь обоз – все остатки продовольствия и боеприпасов, без которых армию ждала бы верная и полная гибель.
…А в это время один из турецких отрядов заметил пытавшегося скрыться всадника. Он издалека увидел на своём пути что-то неладное, чего не ожидал встретить, и счёл за благо спуститься в ложок, заросший густым кустарником. Несколько янычар тут же отправились вдогон, и вскоре уже перекрыли выход из балочки, на который всадник рассчитывал. Русский всадник, это уже было видно, военный. Поняв, что путей для отхода у него нет, он разрядил свои пистолеты в налетевших на него турок, выхватил палаш и стал биться, но эта попытка вызвала только смех у противника: многие из янычар были мастерами фехтования, прошедшими тяжёлую школу в десятках схваток, а этот юнец, это было видно, только недавно научился оружие держать, оружие, которое было ему явно не по руке, плохо удерживавшей палаш: он был значительно тяжелее турецких сабель и ятаганов. Янычары по очереди выходили против мальчишки, забавляясь его неуклюжестью, пугая ложными выпадами и резкими криками. Потом забава надоела, и после приказа старшего ловкий удар выбил палаш из руки русского. Тот остановился на мгновение, выхватил из-под мундира пакет, но разорвать его не успел: ещё одна команда бросила янычар вперёд, его схватили, пакет выхватили из рук, стали разглядывать и говорить о том, что пленника нужно доставить начальству. И в этот момент русский вырвался и бросился к письму. Ятаган тут же обрушился на него, голова упала в пыль.
Янычар вытер кровь с ятагана о мундир русского, ответил спокойно на негодующий окрик старшего:
– Это настоящий воин. Он сначала не хотел умирать. Он мог бы ещё долго жить в плену. Но он захотел умереть с честью. Я ему помог…
…Так сообщение генерала Ренна о взятии Браилова и о готовности его с тыла атаковать турок попало к визирю, коего сообщение это совсем не обрадовало. Выходило, что неизвестное количество русских войск может внезапно ударить и прорвать кольцо снаружи, а если при этом русский царь велит наступать изнутри, это может привести к великой неудаче. К тому же янычары, встретив несокрушимый отпор, уже совсем не хотели повторить судьбу тысяч оставленных на поле товарищей. Когда на следующий день великий визирь Балтаджи Мехмед-паша приказал своей гвардии идти в атаку, янычары отказались это делать, утверждая, что против московского огня стоять не могут…
Великий визирь не был военным человеком, а потому с большими сомнениями отнёсся к чересчур активным подсказкам крымского хана и ставленника шведов Понятовского. А они подталкивали его к активным действиям, к добиванию русской армии. Поэтому письмо генерала Ренна стало своеобразной индульгенцией нерешительности визиря. Именно этим письмом потрясал Мехмед-паша, объясняя затянувшуюся паузу.
Для русского фельдмаршала Петра Михайлова эти дни были днями полной неизвестности. Он буквально в отчаянии метался от одного решения к другому и тут же менял их на третье. Он не боялся военного поражения, потому что в таком случае у него не оставалось выбора иного, чем стоять до самого конца и до собственной гибели. А смерти он давно привык не страшиться. Нет, в гораздо большей степени он опасался пленения, позора, боялся разом потерять всё, чему посвятил свою жизнь.
Неизвестным было всё. Где полки Ренна находятся и вообще – существуют ли они, можно ли на них рассчитывать? Неизвестно, куда исчез парламентёр, которого Пётр послал к туркам договариваться о переговорах. Неизвестны намерения противника. Послали второго гонца с тем же предложением. Тот долго не возвращался, затем, вернувшись, сообщил, что турки ответ обещали, но не сказали – когда.
А напряжение всё нарастало, разбухало, как огромный солнечный диск июльской жары, и раненые от этой жары гнили и умирали, начался падёж лошадей от полной бескормицы и отсутствия питья. Нет, ждать было невыносимо. Ещё день-другой – и российская армия полностью потеряет боеспособность.
Турки не спешили. На военном совете визирь Балтаджи с негодованием говорил о разложении турецких войск, о том, что стойкие, метко стреляющие и организованные полки московитов выглядят гораздо лучше несметной вооружённой толпы с турецкой стороны. Опасливо предупреждал, что русские – хитры, и от них можно ждать всякой неожиданности, коварного хода…
Пётр тоже провёл военный совет. Все прекрасно понимали безвыходность положения, которое осложнялось ещё и тем, что из пяти тысяч молдаван многие пришли в русский стан с семьями, да и некоторые из русских генералов отправились в этот поход с жёнами. Запрещать им такую вольность он не то, что не мог, просто не желал, потому что самому ему смертельно не хотелось надолго расставаться с Катеринушкой, и жила она в его шатре весь долгий путь на юг.
Ещё зимой он окончательно решил для себя, что он женится на Екатерине. Верный себе, он немедленно сообщил о своём решении вдовствующей царице Прасковье Фёдоровне и своим сёстрам, родным и единокровным. Особой радости ни у кого это не вызвало, только Наталья сказала:
– Так ведь война начинается, Петруша. Поторопиться бы с венчанием и свадьбой надо.
Пётр хотел было отмахнуться, потом сообразил, на что намекает Наталья:
– Недосуг сейчас торжества устраивать. Всё сделаем, как положено, но после кампании. А вас всех прошу уже сейчас Екатерине Алексеевне надлежащий государыне почёт оказывать. Ну… А если случится несчастье какое со мной, присмотрите, чтобы почести, привилегии и доходы, приличные для вдовствующей государыни, отведены ей были, как если бы она была действительно моей женой. Потому что некогда нам было надлежащий обряд совершить. Но он будет, обязательно будет при первом же удобном случае…
На совете решался лишь один вопрос: как провести сражение, чтобы нанести противнику наибольший урон. Обсуждение было коротким, поскольку обсуждать-то было нечего: план атаки, фельдмаршалом составленный, был хорош, хотя и не мог гарантировать успеха. Дальше следовало полагаться на Бога… Екатерина последнее время почти всегда присутствовала на военных советах, и Пётр каждый раз спрашивал о её мнении. Вот и на этот раз обратился к ней:
– А как считает Екатерина Алексеевна?
– Считаю, Пётр Алексеевич, что наступать надобно, не медля долго. Ответа от османцев мы можем подождать ещё часок-другой, но если дольше, то получится, будто мы милостыньку просим!
Пётр посветлел лицом:
– Что ж, на сём и порешим. Выступаем через час. Я полагаю, все уже давно готовы!
…Когда все вышли поспешно, и Пётр тоже направился к выходу из шатра, Екатерина позвала тихо:
– Петруша!
Он остановился резко, почти на бегу.
– Докучать тебе не буду, не до меня тебе сейчас. Только прикажи кому-нибудь выдать мне и всем дамам пистолеты заряженные…
Пётр задохнулся от нежности, бросился к ней:
– Всё будет хорошо, Катеринушка, солнышко моё! Всё будет хорошо!
…Через час пошли. Встали шеренги, штыки сверкают сплошной смертельной полосой, шаг ровный и твёрдый, вселяющий уверенность в собственной силе и в неотвратимости отмщения противнику. Пыль поднялась над семёновцами и преображенцами, вставшими на линии главного удара; тихо было пока на правом и левом флангах, где Пётр назначил выступать позже, когда уже завяжется схватка, и врубиться в бой с двух сторон, сея панику… Был в плане и ещё один момент: надлежало сжечь обоз. Это следовало сделать, впрочем, только тогда, когда станет очевидна неудача предпринятой попытки прорыва.
Но не прошли и четверть версты, как вдали перед шеренгами показалась плохо различимая фигура, размахивавшая какой-то бумагой. Остановились. Помчался туда конный разъезд, вернулся с той самой бумагой, где было написано, что предложение о переговорах принимается… Всё последующее Пётр воспринимал как-то сумбурно, бессвязно. Он не привык к поражениям. Одно дело, когда ты сражаешься с гроссмайстером, но у соперников силы примерно равные. И совсем по-другому всё выглядит, когда у противника фигур в несколько раз больше! Впрочем, время от времени осеняла его надежда на то, что умелому дипломату вице-канцлеру Шафирову всё-таки удастся выторговать мир, при котором Прутская конфузия будет выглядеть более благопристойно. В предощущении окончательного поражения он готов был пожертвовать всеми победами не только на юге, но и на севере, так и наставлял Шафирова. Давний друг круглил глаза в ужасе, но Пётр пояснял:
– Дохлый кот мышей не ловит. Нам бы только живым без позору-сраму выйти из этой переделки. А если удастся, то сил мы наберём весьма скоро. Отряхнёмся! Узнай слабости визиря, чем мы можем себе помочь.
Присутствовавшая при разговоре Екатерина сказала с усмешкой:
– Да золото он любит и камни драгоценные, бакшиш хороший!
Пётр застонал:
– Да где же я здесь этому ироду окромя казны армейской нашей золота возьму!
Екатерина вышла, а Пётр с Шафировым продолжили спор о том, что и как в качестве отступного предложить османам… Чётко сходились только на одном: Азов и Таганрог придётся отдавать. Отдать опору черноморского флота, а вместе с ней – и сам флот! Отдать памятник славы русского оружия! Оба политика прекрасно понимали, что мера эта – вынужденная и временная, что рано или поздно Россия вернётся на эти берега, но не было сейчас возможности вести войну на два фронта, нужно было добивать «брата Карла», который после Полтавы продолжал отсиживаться то ли в почётном плену, то ли в добровольном заточении в Бендерах под охраной (или под защитой? – по-разному можно называть!) турецкого султана… Балтийский выход к морям и миру сейчас оставался единственным и самым важным. И вот здесь-то проигрывать было никак нельзя…
Через час Екатерина пришла снова, положила на стол кошель:
– Вот и это передайте лично Балтаджию. Всего вместе даже очень много. Этому Мехмед-паше за глаза хватит.
Пётр раскрыл кошель и замер. Шатёр будто заполнился переливами бриллиантов и других камней, блеском золотых изделий. Он, наконец, оторвал взгляд, посмотрел на Екатерину. На ней не было привычных, подаренных им же украшений…
– Да, всё это, до последнего колечка, собрали по моей просьбе дамы, присутствующие в походе. Думаю, что теперь этого хватит.
– Катеринушка, ты с ума сошла!
– Да, Петруша, да! Сошла с ума. Давно уже. Волей судьбы я нахожусь с тобой рядом, государь, а потому не хочу позора нашего.
Пётр Павлович Шафиров стоял в углу в полном изумлении. На его глазах вершился эпизод, благодаря которому Россия, не отвлекаясь более ни на какие внешние конфликты, полностью включилась в ход Великой Северной войны, той самой войны, о которой спустя много лет он, Шафиров, напишет большую книгу.
…Через несколько дней полки уходили на север. Живыми. Со знамёнами, штандартами, со всей своей артиллерией, со всем своим оружием и обозом. Шли под неумолчный бой барабанов, задававших ритм похода к новым сражениям.