Он любил предаваться воспоминаниям. Он перебирал их, как восточный мудрец – чётки: события, дни, встречи, разговоры… Все они в памяти его были окрашены в разные цвета. Много было тёмных: чёрных, коричневых, серых, обычных. Радостных – красных, оранжевых – в цветах страсти, победы, удачи было меньше. Были воспоминания зелёные, как солдатские мундиры, были синие – морские, они всегда радовали царя, независимо от содержания. Почти не было светлых – небесных, снежных, солнечных… Только иногда проявлялись они – искорками, которые когда-то промелькнули, угасли, но засели где-то глубоко-глубоко. Вот одним из таких дней была, каким ни странным бы показалось это кому-то, поздняя зимняя ночь в самом конце многодневного московского празднования победы под Полтавой.

Триумф полтавский был великолепен. В нём было всё, что хотел бы увидеть в этом торжестве русский царь: ритуальное шествие под победной аркой, музыка, много музыки и ликования, покорный вид пленённых шведских генералов, уверенная поступь полков, прославивших Россию на поле брани, разноцветные гирлянды и потешные огни, фейерверки…

Москва вся была на улицах, на площадях – знать боярская и голь перекатная, купцы и лавочники, пекари и сапожники, бабы, ребятишки – все были пьяны и веселы, всем хотелось посмотреть и на шведа поверженного, и на победителей, а пуще всего хотели люди увидеть самого царя, который в последние годы не так уж часто жаловал Москву своим появлением и о котором так много говорили: одни с ненавистью, другие – со страхом, третьи – с уважением. Только равнодушных не было в толпах, да и любивших царя можно было бы насчитать не так уж много.

Это был не тот случай, когда народ тянется к своему вождю, который зовёт всех к ясным и понятным целям. Почти всё, что делал Пётр, не утруждая себя объяснениями, оставалось непонятным, загадочным, мало кто видел за его деяниями добрые желания, цели достижимые. Оттого и ходила волнами Россия, горела пожарами, бунтами, непокорность свою показывала. А может, это и не Россия вовсе была, а поднимались люди по чуждому наущению, злым подстрекательством? Уж как бы сгодилась силушка эта на одоление чужеземцев, пасть разинувших на земли да богатства российские! Но те полки, которые могли бы Карлу да туркам поперёк горла стать, шли в южные и другие края, уже залитые кровью одних, чтобы залить те земли кровью других.

Эх, в спокойные времена, думалось Петру, собрать бы недовольных, отрубив несколько горячих голов, да послать бы с домами да семействами на дальние окраины – строить новые деревни и сёла, умножаться, землю пахать, рукомеслом прожиток добывать… Может быть, когда-то такие времена где-нибудь будут, когда все дела государственные можно будет вершить обстоятельно, не спеша, не стараясь догнать кого-то… Так ведь нет же! Не дают такой возможности. И пока тебя и страну твою не порубили на куски, многое приходится делать с кровью. И нет другого пути, вот это нужно понять в первую очередь. Мы ведь живём не в прошлом и не в будущем, мы можем только то, что мы делаем или не делаем сейчас, и только так, как можем сейчас!

Память людская имеет странное свойство: когда приходит беда, ты видишь её такой, какая она есть: страшной, невыносимой, требующей напряжения всех сил. Но проходит время, приходят новые поколения и начинается то, о чём на Руси говорят: «Чужую беду руками разведу». И боль прошедших дней кажется им уж не такой больной, и те давние страдания представляются не такими страшными: вот наши страдания – это страдания, а в те времена… И война для них становится игрой с деревянными и оловянными солдатиками. Они не утруждают себя представлением о том, что было бы, если б не герои, ту давнюю беду одолевшие. Они живут уже в другом мире, и просто не хотят переносить в свою жизнь давнюю кровь и страдания… Так будет всегда. А потому жить нужно, не задумываясь о том, что скажут о тебе потомки. Делай дело честно, всеми доступными тебе средствами, а там… Пускай судит Господь!

…Несколько дней длились торжества, которые, правда, пригасились на час довольно мрачным эпизодом, о котором Пётр не любил вспоминать. В самый торжественный момент, когда преображенцы несли захваченные под Полтавой знамёна, царь сорвался. Да, это был приступ болезни, о которой многие знали, но происходило случившееся на глазах тысяч людей, и уж, конечно, не было во всей этой ситуации виновных, но великий государь великого государства выглядел в тот момент ужасным образом. Он никогда потом не мог объяснить даже самому себе, что произошло. Ему почему-то показалось, а может, оно так и было на самом деле, что один солдат несёт шведское знамя не так, как подобало бы. Причём Пётр не понимал и то, в чём заключалось это самое «не так». То ли солдат нёс чужое знамя таким образом, что оно не выглядело поверженным, то ли наоборот, не выказал должного почтения к хоть и чужой, но святыне…

Приступ охватил царя не постепенно, как обычно, а сразу. Страшный взрыв гнева заставил его сотрясаться в конвульсиях, он бросился к солдату, пытался что-то говорить, у него это не получалось, и от этого он приходил в бешенство ещё больше: выхватил свой длинный, узкий парадный меч и обнаженным лезвием стал бить плашмя солдата, который и не пытался защищаться – он страшно испугался. Не за себя, за государя…

Подскочил герой Полтавы Меншиков, обнял царя в охапку, не давая ему размахивать оружием, и держал так, пока движения царя не стали слабеть. Суетились вокруг придворные, мельтешил со своим флаконом лекарь, распространяя вокруг острый запах нюхательной соли, а Данилыч не отпускал Петра, пока не почувствовал полное отсутствие сопротивления, и всё рассказывал ему какие-то истории, эпизоды баталии, и смеялся громко, а слёзы сбегали по щекам… Уже через несколько минут всеобщего душевного смятения и тишины взгляд царя стал осмысленным. Узнав Алексашку, спросил:

– Что случилось?

Меншиков обрадованно склонился к уху, зашептал поспешно. Пётр нетерпеливо спросил снова:

– Солдат-то этот как – жив ли?

– Жив, жив, мин херц, что ему сделается! Несколько царапин да мундир изодранный. Он же преображенец, многое испытал, всё ему нипочём! Ты ему только милость окажи, а он-то понятливый…

…Торжества, прерванные так неожиданно, вскоре были продолжены. К празднеству уже стали обсуждать подробности Полтавской баталии, ранее неизвестные. Стало понятно, – что за таинственный всадник появился перед генеральным сражением в расположении русских войск. Он выскочил ночью на огонь костра, резко остановил коня. Казаки увидели вооружённого человека без знаков различия, без головного убора, в простом гражданском сюртуке. Егорка Осипов, взяв оружьё наизготовку, гаркнул:

– Кто таков?!

Всадник, будто очнувшись, круто развернул коня, но Егорка успел-таки выстрелить вдогон, видно было, как дёрнулся человек и чуть не вылетел из седла, но всё же удержался, и напуганный конь унёс его в темь… Среди пленённых после сражения шведов нашлось немало людей, подтвердивших, что это был сам король Карл, который, повинуясь минутному капризу и приступу удали, без сопровождения и охраны отправился в ту ночь на разведку, сбился с направления и наскочил на передовые русские посты. Егоркина пуля достала его, попала прямо в пятку, прошла через стопу и осталась между пальцами. Эскулапы, один из которых попал позже в плен и передал подробности, сделали операцию, благополучно пулю извлекли, но Карл уже был на долгое время лишён возможности передвигаться, а посему не мог лично руководить войсками. Рассказывали о разорвавшейся гранате, когда были убиты драбанты Карла, а он сам был сброшен с носилок. Вспоминали о паническом вопле, раздавшемся после этого, и отступлении шведов. Говорили, как переправляли Карла через реку на достаточно утлом челне, как возле Переволочны конники Голицына и Меншикова настигли остатки шведской армии и вынудили противника сдаться…

Сам Пётр не опускался до мстительности и унижения пленных, называя их командиров своими учителями и поднимая за них кубок за праздничным столом. Во всём этом было не только благородство, но и расчёт: силу противника нужно всегда преувеличивать, чтобы твоя слава, слава победителя, засияла ярче.

Но одну мысль царь не выносил наружу, не тряс ею перед людьми. Разбирая неоднократно для себя всю битву под Полтавой, он лучше, чем кто-либо другой, мог указать на причины победы. И только однажды, находясь в расслабленном состоянии наедине со своей Катеринушкой, он по какому-то поводу разговорился с ней на эту тему, а после, как это часто бывало, речь его превратилась в пространный монолог:

– Полтава – это, я чаю, навсегда останется… Великая виктория. Но, понимаешь, как и всё в истории, с прошествием времени люди уже не будут помнить – кто побеждал, чем побеждал. Исчезнут живые свидетели. Одни честные, другие – не очень. И вот именно эти вторые начнут записывать свои воспоминания-измышления, прибавляя заслуг себе и тем самым уменьшая их у других. А следующее поколение на этих ложных записках тоже врать начнёт… И останутся в истории год 1709-й и название города – Полтава. И всё! И никакого опыта не извлечёшь, даже если захочешь! Темно и пусто там, под этой датой. О чём думали тогда, что делали, кто героем был, кто струсил? Я потому и стараюсь всё понять, чтобы когда-нибудь в старости…

Екатерина рассмеялась:

– Ой, далеко тебе, Петруша, до старости! Ты у нас молодой!..

– Да я, Катеринушка, серьёзно об этом. Мемории записать надо бы, чтобы понятно стало: не только удалью, мужеством, силой и сноровкой добываются русские победы, но и волей, умом, умением смотреть далеко вперёд!

Да, шведам не повезло с малым участием короля в сражении. Да, у армии нашей был численный перевес, да, пушек у русских было в несколько раз больше… Кто-то пожмёт плечами и не будет удивлён победой: был перевес – была и победа.

Но побед в бою за время войны, а это уж скоро десять лет будет, добыто нами было немало. Почему ж именно эта стала полным разгромом шведов, вторгшихся в Россию? Как начиналась эта виктория? Ведь с самого начала брат мой Каролус бил нас, крепко бил! И не поверни он обратно в Польшу, не знаю, – был бы у нас с тобой этот разговор. Значит, дело в его ошибке? Да нет, он ещё долго был в силах…

И вот именно тогда, в дни проигрыша, после Нарвы, окончательно понял я, что победы и поражения рождаются задолго до решительного дня, что большие победы готовятся большими делами и долгими годами. Сказать, что мы совсем не готовились к войне – неверно. Я с малолетства готовился сам и готовил других. Но мы же ни на кого тогда нападать не собирались! Потому и опоздали с подготовкой, отсюда – и первые поражения!

…Екатерина уже давно уловила, что царь, при своей огромной работоспособности, при многих талантах, в очень малой степени подвержен греху хвастовства. Таким хвастовством могли показаться стороннему человеку многочисленные праздники, фейерверки, балы и приёмы по случаю очередной военной удачи. Но она-то уже твёрдо знала, что это не так, что вся эта шумиха и веселье – это способ. Способ показать всему российскому народу, что дела идут хорошо и правильно. А самому Петру нужно было в такие дни выплеснуть всё напряжение дней предыдущих, разбрызгать вокруг себя веселье и благополучие, и прийти к ней – ласковым и нежным, таким, каким никто не мог его представить, и каким знала его только она…

– Сейчас говорят, что план баталии царь составил удачно, удачно выбрал место, удачно расположил батареи и прочая, и прочая… А скажи ты мне, друг ты мой милый, мог бы я всё это сделать, если б гору книг не прочитал, если б не знал до мельчайшей подробности ход многих великих в истории сражений? Если бы не учился всю жизнь, не тратя время на всяческую ерунду! Вот откуда виктория начиналась, один из её истоков. Дальше, – говорят, в пушках у нас был перевес. А кто-нибудь вспоминает сейчас Нарву, потерю почти всей артиллерии? Так откуда же новые пушки и ружья? Да оттого они появились, что есть в России много мастеров, есть, наконец, Демидыч, мною вовремя встреченный. И даже не в количестве дело, а в том, что любят они свою землю, и готовы любые труды положить, чтобы благополучна она была. Ты вот этого не видела, а ведь какое народное горе было, когда колокола снимали! Плакали люди слезами горючими. Но сами, своими руками снимали со звонниц эти будущие пушки, потому что понимали – край пришёл, нет другой возможности. И всего-то за полтора-два года мы не только восстановили артиллерию, но и прибавили её, забирая в той же Нарве и других крепостях наши и вражеские орудия! А забирали потому, что армия училась, офицеры учились, генералы набирались опыта. И вот этот самый опыт подсказал нам всем, как можно обыграть короля Карла в долгой шахматной партии. Да, я признаю, что Карл – сильный игрок, но я никому и себя не позволю считать слабее! Как раз тогда, когда мы с тобой встретились, консилий генеральский и маршальский после споров горячих принял моё предложение: не вступать в окончательную баталию со шведами, а постепенно выматывать их кратковременными стычками, преследованием, лишить противника подкреплений продовольствием и оружием, обескровить его, только тогда вынудить Карла пойти на решительную схватку. И никакая казацкая пуля, никакой перевес в орудиях, никакой план не решили бы уверенно исход битвы в нашу пользу, если шведы были бы в полной силе и в полной численности. А посмотри, сколько их осталось в нашей земле! Вот так, Катенька, рождалась большая виктория. Издалека оно всё шло, издалека…

…Отгремели, отшумели, Москва постепенно успокаивалась. Всё меньше становилось застолий и танцев, всё меньше загулявшего люду таскали на съезжую… Наступал час, когда на улицах уж не было никого, только звонкий деревянный звук колотушек, которыми помахивали, расхаживая, сторожа, разносился далеко-далеко: «Остерегись, тать, здесь люди не спять!» И летел над всей Москвой через равные промежутки времени переклик часовых-караульных: «Слу-у-у-шай!»… И сыпал с неба снег – не морозный, колючий, секущий лицо, а оттепельный, мягкий, пушистый и плавный. Укрывал он улицы, крыши, гасил даже те немногие звуки, которые жили ещё в этом городе…

А по улицам кружат безостановочно сани, запряжённые серой в яблоках парой. На передке, на козлах сидит осанистый мужик, глядя на которого почти каждый за медлительной повадкой почувствует огромную силу. С таким – ой, лучше не связываться! Это Алёшка Полозов, денщик царя, его телохранитель и человек для самых разных поручений. С неподвижным лицом сидит он истуканом и вроде и не правит лошадьми, они будто сами выбирают себе дорогу.

Царь сидит в санях, укрытых меховой полстью, курит непрерывно, смотрит по сторонам. Это – одно из его любимых занятий: кружить по ночному городу, замечая его потаённую жизнь, и думать, думать… Но хотя и кажется, будто вот он весь – в думы погрузился, но только ты догадаешься об этом, как на почти бесшумное движение саней накладываются какие-то звуки. Всё ближе, ближе…

Звуки доносятся из дома. Не маленький дом, но и не богатый. Внутри, несмотря на позднее время, виден свет, слышны голоса, смех.

Пётр коснулся Алёшкиной спины, и кони остановились разом, как вкопанные.

– Поди, мил друг, Алексей Семёнович, узнай-ка, чей дом, по какому поводу гулянье.

Полозов загрохотал в калитку кулаками и ногами. Потом она приоткрылась, и Полозов исчез. Появился спустя некоторое время. За ним, спотыкаясь, путаясь в полах шубы, спешил человек, – видимо, хозяин дома. Не добежав, упал на колени, опустил разгорячённое лицо в снег. Когда приподнял голову, по щекам и чисто выбритому подбородку поползли куски тающего снега:

– Батюшка-государь, ваше величество, не чаяли, что пожалуете…

– Кто таков?

– Поместного приказа секретарь Орлов Василий, Михайлов сын!

– Что празднуете?

– Не знали мы, ваше величество, что нельзя…

– Я спросил: что празднуете? Изволь отвечать точно!

Хозяин, явно ожидая неприятностей, с потускневшим лицом ответил:

– Крестины у нас, государь… Гости пришли…

– Крестины, говоришь? Хорошее дело! Давай, веди, Василий, Михайлов сын! Я и сам иногда Михайловым бываю, так что я тебе вроде родич, а?!

Они вошли, согнувшись, чтобы не удариться о низкий дверной косяк. Потолок в доме тоже был низок, это добавило царю хорошего настроения, он почему-то с детства любил низкие потолки. То ли от московских дворцовых жилых палат это шло, то ли, вытягиваясь ростом, он отроком при низких потолках чувствовал себя ещё выше, так или иначе, но всю свою жизнь он ощущал какое-то неудобство при большом пространстве над головой во дворце ли, в деревенской ли избе. И если приходилось где-то жить или ночевать более нескольких дней, он обязательно приказывал натянуть в комнате новый, искусственный потолок из полотна – пониже, чтобы чувствовать себя привычно.

Гости замерли, боясь даже проглотить то, что уже было откушено. Все знали – от царя можно ждать любых неожиданностей. Но Пётр щедро улыбнулся, сверкнув в не очень ярком свете белыми зубами:

– Мир дому сему! С праздником вас, хозяева, и гости почтенные! Когда в доме наследник появляется, то и дом, и род исчезнут не скоро. А что, по обычаю не поднесёте гостю?

…Засуетились, забегали, растолкались, вынесли поднос с рюмкой водки. Попробовал, снова засмеялся:

– Что ж ты, хозяин, такую промашку дал? Не знаешь, что не люблю я сладкую? Анисовой нету ли?

Снова суета неловкая, словно извиняющаяся, поднесли анисовой. Пётр с размаху опрокинул за здоровье новорождённого и новокрещённого. Хозяин – с извинениями попытался подсунуться, но царь отмахнулся:

– Пустое! Веди, малыша показывай, с благополучной родительницей знакомь.

Прошли в опочивальню. Женщина лежала, смущённая и счастливая. На лице её были видны следы лихорадочных попыток привести себя в порядок при вести о появлении царя. Рядом с кроватью стояла зыбка, где спал младенец. Пётр вгляделся, удовлетворённо вздохнул:

– Хорош молодец!

Подумал ли он при этом о детях, которых родила ему Екатерина, любезная сердцу Катеринушка, и которым Господь не дал долгого срока жизни? Кто знает… Но Пётр чуть погрустнел, почтительно склонился и поцеловал роженицу, затем выгреб из карманов несколько полновесных рублей, – деньги немалые, – и отдал их, приговаривая неловко:

– Вот… Как положено по обычаю…

А женщина – утомлённая, но в этот момент красивая какой-то несказанной красотой, опустила густые ресницы и прошептала слова благодарности.

Когда вышли, Пётр почувствовал вдруг, что ему не хочется уходить, а хочется вот такой простой жизни: спокойной, не замутнённой никакими интригами, наветами, кляузами, воровством – той грязью, которая сопровождала его жизнь и не отпускала, не отпускала… Хозяину сказал только:

– Славно тут у вас…

А тот всё никак не мог прийти в себя от неожиданного потрясения, особенно после промаха с водкой, и бормотал:

– Так оставайтесь, ваше величество, оставайтесь, батюшка! А ежели насчёт анисовой, так откуда бы знали…

Пётр обернулся резко. Наваждение прошло.

– Ты прав, Василий Михайлович, откуда бы тебе знать. А всё почему? Потому что ты от двора далеко пока. Служи честно и рьяно – и будешь ближе. Сейчас война всё идёт, никак не кончается, проклятая, так что вакансии бывают часто. А вот сын твой, я думаю, в мирное время расти уже будет. Мир – это хорошо, однако при том дремать не надлежит, чтоб не связали рук, да и солдаты не сделались бабами. А потому – зачислю я сына твоего в Преображенский гвардейский полк, когда время придёт. Вот он-то тогда и будет поближе ко мне, своему командиру. И про анисовую всё знать будет!

Расхохотался и пошёл к выходу.

Высыпавшие из дома гости и домочадцы успели увидеть, как царь сел в сани, запахнулся, тронул Полозова, и понеслась пара в яблоках, продолжила своё ночное кружение по улицам…

Пётр вглядывался в темноту: не мелькнёт ли где огонь, не полыхнул ли где пожар. Ему издавна нравилось тушить пожары, и он не упускал случая поучаствовать в этом деле. Но на сей раз всё было тихо. Сани летели. Снег всё падал и падал…

И всё это почему-то осталось в памяти на всю жизнь…