Порою не совсем уже и давней удумал царь записать свою жизнь со всеми ея удачами и поражениями, трудами и походами, познаниями и грёзами. Конечно, мечтая об этом, Пётр неизменно мог мысленно перечислять свои шаги по жизни без запинки, но после таких перечислений неизбежно наставал момент, когда он должен был сам себе задать вопрос: к чему стремишься, Пётр Алексеевич? Ответ почему-то всегда получался размытым и неопределённым. То ли он хотел многого и желал достичь тоже многого, отчего цель виделась смутно, то ли устремления его были несбыточными. А может быть, слишком уж далеко было истинное положение России от того образа, который рисовался перед мысленным взором Петра ещё с детства? И от этого приходилось не будущее строить, а отбиваться от обстоятельств, жертвовать мечтаниями во имя необходимости? От того и метания – от одной войны к другой, от одного бунта к другому, от резания бород к переделыванию государственного устройства…

Впрочем, в минуты подобных размышлений постепенно всё более явственными становились и удачи, которых пока было гораздо меньше, чем хотелось бы. И всё отчётливее среди множества самых разных целей вставала одна: слишком уж насели добрые соседи, кусок за куском отрывают, как волчья стая. Нужно становиться сильным, отбиваться от турок, крымчаков, шведов – ото всех, кто спит и видит, как восходят они в Москве на трон, стирают с лица земли город на Неве, закрывают все морские выходы и примериваются к огромным пространствам за Уралом…

…Вот и на сей раз записал. Не о делах государственных, правда, но кто знает, кто и что на них сказывается! Записал медленно, раздумчиво, уточняя каждое слово:

«Забывать службу ради женщины непростительно. Быть пленником любовницы хуже, чем быть пленником на войне: у неприятеля скорее может быть свобода, а у женщины оковы долговременны».

Записал так, как записывал главные свои мысли. Какие-то их них, касавшиеся дел практических, он в скором времени вставлял в указы и всяческие уложения, особенно важными почитал строки, которые потом войдут в ненаписанный ещё Морской устав, ведь именно он должен был стать основой жизни создаваемого русского флота. Усмехнулся: флот-то, почитай, уже есть, но строили мы его как-то по-русски – сначала крышу, потом стены, и только в завершение всего думаем основу заложить. Но что поделать, если обстоятельства гонят в шею: не успеешь, не успеешь… Вот и приходится… с крыши. Везде и всюду города возникают из больших сёл, по крайней мере – на местах, где уже давно кучно обитали люди. А у нас – русский квас: на пустынном берегу Петербург заложили, где два с половиной чухонца ловили свою салаку! В других странах город сначала становился городом, а уж потом вокруг возникают крепости, башни, валы, потому что уже есть, что защищать. А ты сам, русский царь, начал город со строительства крепости. Правда, у тебя тоже было что защищать. Страну надо было оберечь, а она – огромная, становится всё шире и больше, и с этих мест её глазом не охватить. Вот и началось… с крыши!

Да, сегодняшняя запись ко всему этому не имела прямого отношения. Хотя… Как знать! Память о собственном опыте жизненном может пригодиться ещё многим. Потому и записать надобно. А потом – он уже давно заметил, что подобная запись представляет собой как бы итог чего-то: размышлений, действий, событий. И ещё одно, касаемое того, о чём хотелось бы позабыть. После того, как неясное томление души выплёскивалось на бумагу, оно приобретало более чёткие контуры, как приближающийся в тумане корабль, становилось легче анализировать, подводить под чем-то черту… Вот и сегодня: записал про женщин. А почему это вдруг? С Катеринушкой всё вроде ладно. Родила она ему подряд, одного за другим первенца, любимца Петрушу, затем – Павлушку, Катеньку… Любил он детишек, хоть и редко их видел, и непозволительно ранняя смерть их ранила прямо в сердце. Конечно, извечная простая мысль «бог дал, бог и взял» примиряла с горем и уносила его с рекой времени…

И всё же иногда в самое разное время – среди дел повседневных, в холодной ночи ли, на рассвете – вставали перед ним глаза той, прежней Анхен, которую, как коварную предательницу, вырвал он давно из сердца. Уже сладостная утешница Катеринушка, друг сердешненький, фактической царицею стала по его непреклонной воле, по его желанию, женской своей статью и силой приворожила, привязала к себе хитрыми морскими узлами. Ну, что ж тебе надобно, царь российский? Да стоит ли изменщица такой неугасающей памяти? А ведь всё не уходит…

Он ярился, создавал себе самый неприглядный образ – кёнигсековской подстилки, но всё это построение разваливалось, когда начинал он думать о том, что слишком долго он заставлял Анхен ждать, оставляя её при себе, как резервный полк. И она, змея подколодная, волей-неволей оборачивалась в этих думах жертвой, агнцем невинным.

Два года провела она вместе со своей сестрой Матрёной под строжайшим домашним арестом. Со временем хлопотать за сестёр стал прусский посланник. Пётр прекрасно понимал причину такого внимания: знаком посланник с Анной уже давно и так же давно любил её безответно и молча. И случайно ли Кайзерлинг оказался рядом с Кёнигсеком там, на мосту через крепостной ров?

Поначалу дипломат попросил разрешить Монсам посещать церковь, объясняя просьбу тем, что виноватые перед царём женщины уже раскаялись и нуждаются в замаливании своих проступков. Пётр тогда уступил. Нет, не помиловал. Просто ему показалось в тот момент, что история забылась, что сердце его уже прочно занято другой женщиной. Позже он смилостивился до того, что назначил мужа Матрёны, Фёдора Николаевича Балка, комендантом в Дерпте, а жене позволил его сопровождать. Послабление коснулось и Анны. Продав часть подарков, она купила в Немецкой слободе, на Кукуе, небольшой деревянный домик. Георг Кайзерлинг немедленно усилил свой натиск, и вскоре вся слобода уже знала, что «наша Анхен» согласилась выйти замуж за прусского дипломата.

И вот тут Кайзерлинг поторопился и допустил ошибку. Он счёл уступчивость царя за прощение давних женских прегрешений и попробовал предпринять действия по возвращению своей невесты в придворные круги. Момент подходящий, как ему казалось, он выбрал, когда Пётр шумно и пышно отмечал свои именины и тридцатипятилетие. Как обычно, торжество постепенно превратилось в безудержную попойку, когда валились под стол даже самые могучие дубы. Но Пётр, как обычно, пил, почти не пьянея, когда даже полутрезвых людей вокруг уже не оставалось. Кайзерлинг, только что по настоянию царя осушивший огромный кубок, наконец, осмелился:

– Ваше величество, можно ли надеяться, учитывая искреннее раскаяние известной вам дамы, на то, что вы приблизите её ко двору? Тем более, что младший брат её Виллим мечтает об офицерской карьере, но сейчас не может рассчитывать на продвижение…

Пётр вспыхнул сразу. Нет, не вино бросилось ему в голову. Это взорвалось давнее оскорбление, прорвалось через несколько лет:

– Я знаю Виллима, как и каждого из этого семейства, и судьба Виллима Монса будет зависеть только от него самого. Что же касается Анны Монс, то мною не раз говорено, что видеть её и слышать о ней более я не хочу! Я её держал при себе, чтобы жениться на ней, а коли ты взял её себе, то и держи, и не смей никогда соваться ко мне с нею или её родственниками!!!

Уж как ни хотелось Меншикову избежать присутствия при таком разговоре, но вмешаться пришлось, потому что царь в таких ситуациях становился неуправляем. Он полностью сдавался перед болезнью, первые признаки приступа которой уже были видны на лице царя: у него задёргался глаз и суетливо, беспокойно задвигалась нога… Вот Меншиков и вмешался – грубо, грязно, закричал первое, что на ум пришло:

– Да что вы там со своей Монсихой! Знаю я вашу Монс, хаживала она и ко мне, стоило перстнем с камушком поманить! Я чаю – и ко всякому бы пошла! Уж молчите вы лучше с нею!

Кайзерлинг выпрямился, побледнел и сделал шаг вперёд, явно намереваясь дать Меншикову пощёчину. Лучший фехтовальщик двора тоже шагнул навстречу, взявшись за рукоять шпаги, но в тот же момент отвернулся, сказав:

– Вот ещё этого не хватало! Драться при царе!

Позвал гвардейцев, стоявших истуканами у дверей. Те мгновенно скрутили дипломата, не без помощи Меншикова надавали ему тумаков и спустили с лестницы.

Когда Александр Данилович вернулся поспешно, то оказалось, что приступ болезни не развился и прошёл, хотя и оставил царя в задумчивости. Расслабленно Пётр отпустил Меншикова и долго сидел за столом в одиночестве, размышляя о случившемся. Что же так взволновало его в связи с просьбой Кайзерлинга? Неутихающая месть за прошлое или страх… перед возобновлением былой страсти? А Алексашка-то, Алексашка! Врал или не врал? Конечно, Петру должно бы хотеться, чтобы сказанное оказалось правдой и ещё раз подтвердило его правоту. Но вместо этого где-то глубоко в душе шевелилось от слов Меншикова неприятное ощущение. Ведь, скорей всего, оклеветал он женщину… И что же получается? Давний друг, зная, как Пётр любил Анну, возвёл на неё напраслину? Зачем? Это – ревность, нежелание делить с кем бы то ни было внимание царя? Или… Месть за давнюю его собственную, возможно, попытку и неудачу?.. Господи, как запуталось всё! А этого мальчишку – Виллима – надо бы куда-нибудь пристроить. Пусть послужит…

(Ах, Пётр Алексеевич, Пётр Алексеевич! Никто в этот момент не оказался рядом, никто не подсказал, что от одного корня не растут два разных дерева. И если одно из них отравило вам жизнь, то вполне можно ждать того же от второго. Переплетаются порой судьбы человеческие так, как невозможно придумать, думай хоть сколько угодно. Младший брат Анны стал офицером, был принят при дворе, вскоре он уже – адъютант и секретарь самой Екатерины и, упорно, столетиями говорят, был любовником её, что официально нигде не выплыло, обвинён он был лишь в казнокрадстве. А поскольку ненависть царя к предательству и воровству была одинаковой, то никого не удивило, что ему отрубили голову. Вор? Кончай жизнь на плахе. Только почему же заспиртованная эта красивая голова долго стояла по требованию царя у Екатерины в спальне, почему Пётр, несмотря на требования врачей, стал пить, как в молодости, почему умер в отведённый ему ещё до рождения срок? И не пригрей царь этого Виллима, может, всё обернулось бы по-другому… – А.В.)

А тогда, когда он был наедине с самим собой, вновь и вновь вставали перед ним незабытые глаза, наваждение, от которого он не мог избавиться уже немало времени.

История эта закончилась ничем. Кайзерлинг, разумеется, сообщил своему королю о случившемся, но скорое ответное послание содержало выговор за неуместное поведение и настоятельную рекомендацию извиниться перед русским царём немедленно. Позже Кайзерлинг неоднократно обращался к Петру со своей просьбой, но уже никогда не делал этого в неофициальной обстановке, а точнее – до неофициальной в случае с Кайзерлингом ситуация уже за редкими исключениями не доходила. Только почти пять лет спустя Пётр смилостивился. Вскоре после бракосочетания Георга и Анны, не прошло и полугода, Кайзерлинга вызвали по делам в Берлин. И судьба распорядилась так, что в пути он заболел и умер… И хотя к тому времени боль уже почти утихла, Пётр часто ловил себя на сожалении о том, что у них с Анной не было детей. Может быть, тогда было бы всё по-другому… О том, что тогда судьба России могла бы пойти по другому пути, что и его жизнь была бы не так заполнена войнами и разными делами, он старался не думать.

Годы спустя Пётр уже не вздрагивал при произнесённом её имени, как тогда, когда узнал про измену. Всё как-то стёрлось от времени, потускнело, уже не вспыхивала в душе бешеная ревность. Хотя… Нет, нет, было! Даже много позже смерти её любовника и изгнания Анны из жизни Петра, при появлении возле неё новой фигуры, нового соискателя, он ревновал, и на настойчивые просьбы Кайзерлинга о непротивлении браку с Анной Монс неизменно отвечал отказом, придумывал какие-то причины, по которым заключать этот брак именно в это время было нецелесообразно, и всё откладывал и откладывал свой согласный кивок головой, который так легко и так трудно было ему сделать.

Да, юношеская страсть, а со временем – и просто память о ней, – долго не отпускали его полностью. Понадобилось немалое время, чтобы Пётр понял, почему одновременно с обнаружением преступной связи Анны Монс с горделивым полячишкой, по достоинству окончившим жизнь в грязи и навозе, его всё более стала притягивать к себе другая красавица – Марта, ставшая затем Екатериной.

До того, как пришло это понимание, со слепотой, свойственной многим сильным мужчинам, он не мог поверить, что Анна, Анхен, Аня, Аннушка могла предпочесть ему кого-то другого. А если это всё-таки случилось, то этот другой – насильник и соблазнитель! Вина женщины в таком случае – в её слабости, и именно так он вначале был склонен воспринимать случившееся. Чуть позже он, следуя за многими мужчинами, уже допускал мысль о том, что измена эта – всего лишь месть за его измену. Сойдясь с Кёнигсеком, Анна вполне могла сама себе доказывать (убеждал себя Пётр), что есть ещё, сохраняются женская сила и привлекательность, хотя в очень долгом и напрасном ожидании свершения надежд они постепенно увядают…

Но… Были письма! Он же читал их – строки, полные неподдельной страсти. Значит, всё, что было у неё до Кёнигсека, – не более, чем хладнокровный расчёт? Расчёт Анны или кого-то другого?

Вот этого сомнения Пётр не наказать не мог, хотя в любом другом случае, не с Анной Монс, могли быть меры куда страшнее. И бывали… Бывали. И ещё будут. А пока, удалив её от себя, Пётр мстил. Мстил полным равнодушием и почти полным забвением (по крайней мере, для всех окружающих). Мстил не только за измену, но и за то, что вокруг неё не убывало кавалеров и претендентов на её руку… И ревность настигала его, наотмашь била в спину. Особенно больно было тогда, когда ему доложили, что Анна несёт в себе последний подарок от Кёнигсека… А ведь когда-то они так мечтали о ребёнке! Не дал Господь. А в блуде всё вышло?

Но в какой-то момент он почувствовал: всё! Всё прошло, закончилось! Уже при случайном звучании её имени не бьётся, как когда-то, его сердце, боль в груди поутихла, он уже гораздо спокойнее выслушивает настойчивые просьбы прусского посланника о смягчении в адрес Анны царского гнева, о его собственном желании на ней жениться…

Почему? Что произошло в его жизни? Где прошёл этот рубеж? Ответ на эти вопросы он находил только один: Марта. Она же – Екатерина Трубачёва. Это она теперь постепенно и незаметно стала ему совершенно необходимой, не претендуя ни на что, довольствуясь тем, что есть. А что есть? Ответь, Пётр, ответь сам себе честно! Есть потрясающая загадочная женщина, даже имени которой, имени настоящего, он не знал.

Он писал ей письма из своих метаний по огромной стране, писал много. Но были ли послания пространными или это были частые короткие записки, почти все они начинались одинаково: «Катеринушка, друг мой сердешненькой, здравствуй!» А ведь он даже не знал толком – как её называть: Екатериной Трубачёвой или Скавронской, как утверждали позже появившиеся из ниоткуда родственники, а может быть, Василевской или Веселевской, как он её долго называл согласно версии специально назначенных для этого случая расследователей. Однако даже эта тайная комиссия не сумела её происхождение точно установить. Так же, впрочем, как и её принадлежность к какому-нибудь народу. Кто она? Одно ясно – не русская. Эстонка? Литвинка? Латышка? А может быть, польских или немецких кровей? Она бы и рада оградить царя от сомнений, которые взыграли в нём тотчас же, как только родилась в нём мысль о женитьбе на этой женщине, да сама не знала этого всего точно. Лишённая семьи во младенчестве, лишилась она и родственной памяти. Перестав принадлежать к какому-нибудь соседнему народу, не примкнула окончательно и к русскому…

Он ничего не хотел знать о её, до встречи с ним, прошлом женском опыте. Хотя некоторых её обладателей он знал отлично, это нисколько не повлияло на его отношение, скажем, к Меншикову или Апраксину. Тогда он твёрдо знал только одно: она ему нужна.

Но постепенно как-то она стала ему не просто нужна. Спустя несколько лет после того, как он увидел её, он уже не мог обходиться без неё и дня. Уже после первых любовных свиданий Пётр окончательно забрал её у Меншикова, поселил в Преображенском, куда немедленно приезжал, вернувшись после каждой из своих многочисленных поездок, и откуда он часто требовал прислать её с несколькими другими женщинами для соблюдения приличий, чтобы привести в порядок его гардероб, постирать бельё. И она стала для него всем: любовницей, кухаркой, портомойкой, штопальщицей, швеёй… Она окружила его вниманием, лаской и заботой, которых у него, в его неряшливой и неустроенной жизни, было так мало! Анна, – та просто позволяла себя любить, никогда не забывая выпросить за это плату в любой форме: в виде очередного подарка, нового поместья, в виде устройства жизни своих родственников и знакомых. Екатерина царя просто любила, не требуя вознаграждения ни в каком виде, хотя Пётр часто со стыдом вспоминал первое его с ней свидание, злосчастную деньгу, заплаченную им за услугу. После каждого такого неудобного воспоминания Пётр одарял Екатерину всё щедрее и щедрее, а иногда и просил прощения за тот давний случай…

Да и Катеринушка, друг сердешненькой, тоже не просто тихо и послушно находилась рядом с ним. Она была от рождения сообразительна, приметлива да и просто талантлива во многих сторонах жизни. Сильная умом, она прекрасно понимала, что только физически подходить любимому мужчине – мало. Именно поэтому она перешла в православие, стала хозяйкой в доме, куда он стремился постоянно, никогда не старалась удержать его возле себя, отрывая его от многочисленных дел, тихо и внимательно слушала, когда Пётр о них рассказывал. А он очень любил это делать, однажды уловив неподдельный интерес в её глазах, более того – он всё чаще и чаще просил её присутствовать при разного рода консилиях и обсуждениях. Люди, часто бывавшие на таких деловых встречах, уже давно привыкли к тому, что в комнате постоянно находилась… кто? Просто женщина, которую царь медленно, но верно вёл к тому, чтобы сделать её царицей. Как умелый токарь и резчик, он отлично видел, что заготовка из драгоценного дерева постепенно превращается в изумительное украшение.

Пётр был неумолим и последователен. После многократного присутствия Екатерины при обсуждении разных вопросов он стал спрашивать её мнение: сначала наедине, а когда убедился в дотошном понимании дел и в глубоком уме Екатерины, – и в присутствии приглашённых лиц. И сначала иногда, а потом всё чаще её мнение оказывало влияние на принятое решение.

Но всё же она всегда оставалась женщиной. Царь, в общем-то неприхотливый в быту, любил окружать свою Катеринушку роскошью, постоянно подталкивал её к новым нарядам, никогда не забывая привезти из дальних краёв то шляпу, то кружева, то часы, то ещё какие-нибудь модные вещицы. Это всё – не считая драгоценностей, которых у неё собралось немало, а они, заботами Петра, всё прибавлялись и прибавлялись… Зато как блистала она на всех ассамблеях, приёмах! Блистала не только бриллиантами. Екатерина Алексеевна (она стала Алексеевной при крещении, в честь крёстного отца – сына Петра) отлично танцевала, она становилась украшением любого бала, проходя в танце с Петром, составлявшим ей великолепную пару, с величественной осанкой, которая, казалось, присуща ей с младенчества. Ещё не будучи царицей, она была ею! И кто бы мог подумать, глядя на её манеры, усвоенные за время проживания с сёстрами Арсеньевыми, что она совсем недавно не умела ни читать, ни писать. Более того, наблюдая за нею во время дипломатических приёмов, когда она свободно разговаривала с иностранцами на любую тему, выказывала изрядные познания в предмете беседы, когда легко переходила с русского на немецкий, польский, шведский, – вполне можно было бы сделать заключение о её высокой образованности, чему охотно верили многие. А те, кто знал истинное положение вещей, только таили злость из-за таких способностей.

Так кто же она, в конце концов? Однажды ответ на подобные размышления выскочил сам собой и уже не уходил от Петра, неотвязно и ясно звучал в его голове: жена она тебе, Пётр Алексеевич, жена! Их дети почему-то умирали в раннем возрасте, и горевала она сильно. Так, что однажды пришла ему в голову страшная мысль: а что, если это – плата за грехи, за неодобряемые Богом незаконные отношения? Но если это так, то надо молить Господа о прощении, и ещё более – стараться исправлять свои ошибки. Давно пора венчаться!