Джамия Ахмета III. – Долмы и дворы мечети Баязида. – Священные птицы. – Общественный и воспитательный характер турецких мечетей. – Мечети Магомета II и Сулеймана Великолепного.

Сегодня мы в истой Турции, с головою погружены в море мусульманства… Это уже не Айя-София, вся дышащая своим христианским прошлым, вся полная священных теней Византии и окруженная ее развалинами.

Нет, теперь перед нами и вокруг нас подлинные создания ислама, рукою ислама, в честь ислама… Каждая великая мечеть Стамбула – имя великого султана, памятная страница грозной турецкой истории… Мечети Турции, по завету Корана, строились не на скудные гроши верного мослемина, а на обильные даровые сокровища, которые добывала мечом и кровью, разоряя славные города христиан, разрушая могучие их царства, победоносная рука наместников пророка. Мечеть Ахмета III спорит с Софией своим куполом, своими изящными разукрашенными минаретами, своим эффектным положением прямо над берегом Мраморного моря. Она первая, раньше Софии, бросается в глаза кораблю, идущему из Дарданелл; оттого-то ее с Софией моряки и путешественники знают лучше, чем все другие знаменитые мечети Стамбула… Султан Ахмет, ее строитель, хотел создать из нее новую, но совсем уже мусульманскую Софию, не оскверненную культом нечестивых гяуров; от идеального купола великой христианской церкви он не возмог отступить, но и не мог, однако же, сравниться с ним громадностью и красотой. Зато он думал затмить Софию целым лесом минаретов и окружил ими свою мечеть, как победоносно воткнутыми копьями. Эти минареты возбудили в свое время целую религиозную войну. Великий шериф Мекки грозил султану отлучением за оскорбление святыни Каабы, которая одна только из всех мечетей мусульманства имела вокруг себя шесть минаретов. Уже работы, стоившие бесчисленных денег, были совсем приостановлены, как вдруг один находчивый улем посоветовал султану построить у Каабы седьмой минарет, и такой уловкой ее неоспоримое первенство над святынями ислама было сохранено…

Вид на мечеть Султана Ахмета III (Голубую мечеть) со стороны Ипподрома

Внутри Ахметова мечеть вся сияет весельем. Свету и блеску числа нет. Чудные бело-голубые изразцы яркой глазури одевают высокими панелями все стены, а где не хватает их, своды расписаны под тот же бело-голубой затейливый арабеск. Это, пожалуй, еще красивее, чем мрамор, и уж совсем восточно. Но и мрамора тут обилие! Идешь по сверкающим мраморам, окна из резного мрамора, султанский киоск, высокий характерный «нимбар» – одно мраморное кружево… Хороши ставни, закрывающие от солнечного зноя громадные окна: это драгоценные перламутровые инкрустации по драгоценному дереву старинного узора. Тяжелые мраморные камни на кольцах лежат на мраморных подоконниках, чтобы придерживать эти огромные ставни. Мусульманский характер мечети резко выступает во всем. Еще больше яркой восточной пестроты в стенах, еще больше простоты и скудости во внутреннем убранстве. Необъятная и неуклюжая железная рама с висячими на ней дешевенькими шкаликами, фонариками, лампадками загромождает поперек все пространство мечети, совсем не гармонируя своим грубым кузнечным видом с тонкими узорами кафеля и с изящною резьбой мраморов. Зато кусок черного камня Каабы, вставленный среди плит ляпис-лазури, яшмы и драгоценных пестрых мраморов, в священное углубление «мираба», обращенное к Мекке, делает мечеть Ахмета одною из популярнейших святынь Стамбула…

В глубине мечети, под мраморным навесом сидела, поджав ноги на молитвенных подушках, одинокая группа.

Моложавый мулла, с черною, как смоль, бородою, в зеленой чалме и богатой одежде, строгий и смуглый красавец, важно отвалившись, вопрошал по Корану двух тоже бородатых учеников своих, которые, немилосердно раскачиваясь взад и вперед и ежеминутно стукая лбами в землю, на всю мечеть распевали ему в ответ священные стихи… На нас, нечестивых гяуров, неловко шмурыгавших по полированному мрамору надетыми поверх сапог туфлями без задков, многоученые софты, погруженные в свой экзамен, не удостоили даже покоситься одним глазом, только важный учитель их слегка проводил нас своим взыскательным и недовольным взглядом.

На холме древнего Акрополиса, далеко видного с моря, не одна только Ахметова мечеть, но и на каждом из семи холмов Царьграда величественно высятся купола и минареты какой-нибудь мусульманской святыни.

Мимо изящного беломраморного Нуруосмание, украшенного колоннадой древнего пергамского дворца, проезжаете узкими старыми улицами к одной из самых старинных и громадных построек Стамбула, мечети Баязида. Она стоит почти на третьем холме Стамбула и почти примыкает с запада к тесным кварталам Чарси, большого крытого турецкого базара, точно так же, как Нуруосмание примыкает к ним с востока. Это самое людное и самое характерное ядро старого Стамбула… Любопытно и поучительно пошляться по этим притонам истого мусульманского населения и истых обычаев Востока. Но никакая мечеть не характерна так в этом отношении, как две древнейшие мечети первых султанов пятнадцатого столетия – Магомета II и Баязида.

На переднем плане мечеть Баязида

Громадный двор, вымощенный мрамором и окруженный со всех сторон крытыми мраморными колоннадами, обращен не то в базар, не то в караван-сарай для приезжих. Вокруг великолепного мраморного, золотом исписанного фонтана, широко спускающего разукрашенные полы своей мавританской крыши, спокойно совершают свое омовение толпы полуголых, запыленных, темных, как бронза, странников. Один окатывает себе из крана холодными струями воды досиня бритую голову, другой поставил в мраморный бассейн сухощавую темно-коричневую ногу и старательно оттирает руками накипь дорожной грязи. Никто не мешает никому, у всякого свой кран, свой бассейн, как в публичной бане… Галереи полны всякого народа. Тут спят, тут разбирают и укладывают свои мешки и короба. Это всем открытый даровой постоялый двор. В него смело идет последний нищий и располагается, как в собственном доме. Не только дворы мечетей, сами мечети обыкновенно наполнены по углам всякими узлами, ящиками, мешками. Приезжие из деревень не знают другого хранилища для своей клади и спокойно отправляются по своим делам на целый день в город, оставляя под священным покровом излюбленной «Джамие» все принесенное богатство.

Трогателен этот честный и наивный обычай мусульман. Не бывает случая, чтобы в мечети пропала малейшая безделица. Но двор мечети вместе с тем и базар. Тут у подножья массивных мраморных колонн располагают свои скудные коврики, лотки и ящички всякие продавцы мелочей и съестного. Тут, в уютных уголках, недоступных солнцу, пристроились с своими походными станочками и верстачками разные искусники-мастера, жестянщики, слесари, резчики печатей, башмачники и портные…

Грузные и серьезные патриархи-бородачи в опрятных и красивых нарядах Востока важно сидят, поджав ноги, на своих цареградских ковриках над горсточкою грошового товара или не спеша постукивает каким-нибудь крошечным молоточком по крошечному колечку, глубокомысленно уставив на него свои больше круглые очки… С безмолвным благоговением следит окружающая лавочку деревенская толпа за этою бесконечно медлительной работою и за величественными приемами не обращающего на них никакого внимания сановитого рукодельника. А вот у самого входа в мечеть прикорнул на корточках чернобородый и длинноносый публичный писец с проворным рысьим взглядом. Он едва слушает усевшегося около него дебелого добродушного толстяка в желтых туфлях на босу ногу и широких, как юбка, полосатых штанах, подвязанных чуть не под самые мышки его коротеньких, налитых жиром рук… Сухие длинные пальцы этого писца с необычайной быстротой выводят прямо на коленках по узкой полосе бумаги справа налево какие-то друг за друга цепляющиеся черточки и хвостики, а глаза его уже беспокойно отыскивают среди глазеющей кругом досужей публики нового заказчика.

Но публика, по-видимому, собралась здесь вовсе не для заказов. Она с самым наивным простодушием прислушивается к громкой диктовке толстяка, по-видимому, с таким же интересом, как сам он, входя во все подробности его семейных дел… У наружных ворот двора восседает на деревянном топчане другая, не менее оригинальная фигура. Это босоногий нищий в белой рубашке, распахнутой спереди до самого клока седых волос, украшающих его медно-красную грудь, и с башлыком на бритой голове… Он тоже сидит в ожидании заказов, поджав под себя босые ноги, около огромного закрытого ларя. Драгоман наш идет к нему и шепчет что-то по-турецки. Не спеша встает босоногий привратник, снимает со стены деревянный корец и, зачерпнув в ларе овса, быстрым и широким веером плеснул его по мраморному помосту.

Внутренний двор мечети Баязида

Все ходившие и стоявшие, сидевшие и лежавшие вдруг обернулись к нему.

Шум тысячи жестких крыльев внезапно раздался в мраморных притворах мечети… Какая-то темная туча сразу застлала свет дня, и мириады сизо-лиловых голубей вдруг обрушились сверху целою сплошною массою на рассыпанное семя. Они будто падали из своих незримых убежищ под крышами галерей, в капителях колонн, из-под резных многоярусных балкончиков минаретов, из-под карнизов купола и купольчиков мечети, из-за каждого мраморного наличника окна, из-за каждого уступа и складочки всей этой осенявшей нас каменной громады… Падали тысячами, шумно и быстро, как проливной дождь в бурю, прямо друг на друга, теснясь, топча друг друга, ударяясь друг о друга своими бьющими крыльями, взлетая и опять падая, словно они с остервенением хотели заклевать друг друга, а не овсяное семя… Благочестивые мусульмане не преминули поддержать эту любопытную кормежку священных птиц, расплодившихся в таком множестве от пары голубей, которую великий султан, основатель мечети, купил 300 лет тому назад у калеки-нищенки и пожертвовал в пользу своей мечети… Корцы доброхотных даяний стали обильно сыпаться на мрамор, то в одну, то в другую сторону, и при всяком новом шуме брошенных семян все эти тысячи птиц мгновенно срывались с места одной сплошной кучей и через наши головы, едва не задевая нас своими бесчисленными крыльями, дыша нам в лицо стремительным ветром своего полета, жадно обрушивались на новую добычу, доставляя забавлявшейся публике несказанное утешение.

Всякого рода добродетельные и благотворительные учреждения находят себе приют в оградах турецкой мечети. Мечеть – это истинное средоточие всей общественной жизни и всех нравственных деяний мусульманина. Тут все посвящено Богу и делается ради Бога. Для неимущих больных тут устраиваются посильными жертвами верующих или из обильных доходов мечети бесхитростные самодельные госпитали, для бедных странников – приюты и даровые кухни, для детей – многочисленные школы, начальные и высшие, нечто вроде духовных гимназий и академий, для благочестивых любомудров – библиотеки книг и рукописей. Сотнями и тысячами ютятся в этих обширных мраморных площадях, прикрытых куполами, у этих всегда журчащих фонтанов молодые софты и ученые книжники ислама.

Всевозможными приделами, флигелями и пристройками окружены через это большие султанские мечети, обращенные в настоящие общежительные монастыри, и среди этого хаоса случайно прилепленных зданий, без плана и общей связи, трудно бывает рассмотреть первоначальный характерный облик самой знаменитой мечети.

В мечети Баязида

Но если этот турецкий обычай досаден глазу художника, зато на нем с отрадою останавливается ваше нравственное чувство. Турецкая мечеть служит до сих пор для своей религиозной общины тем, чем была в дни первого христианства, даже во дни Владимира и Ярослава, наша православная приходская церковь, чем она должна бы оставаться в наше время, как остается ею, на наших глазах, в наших же городах, какая-нибудь издалека пришедшая к нам лютеранская церковь, неизбежно окружающая себя школами и приютами всякого рода.

Одна мечеть Баязида, например, исстари кормит на свой счет по тысяче бедных в день, по два раза в неделю, а в священные дни Рамазана – каждый божий день. Сулеймание, другая великая мечеть, кормит каждый день 600 нищих. При одной только мечети Магомета II устроено на ее доходы восемь духовных гимназий, или медресе, с общежитиями для софт, библиотека, начальное училище, госпиталь, дом умалишенных, богадельня и даровая общественная баня, уцелевшая еще со времен византийских терм Константина Великого…

Так широко и практично понимает это невежественное турецкое духовенство свои религиозные обязанности к духовной пастве своей.

* * *

И мечеть Магомета, и мечеть Баязида выстроены из развалин дворцов и храмов Византийского царства, и все опять-таки по образцу Святой Софии, от которого никак не могла освободиться пораженная ее неземным величием, ее художественным совершенством мысль азиатского варвара. Его беспощадная разрушительная рука с ненавистью крушила в прах всякие символы побежденного христианства, ожесточенно силилась стереть с лица земли бесчисленные неизгладимые следы враждебного ей стройного и просвещенного византийского мира и роковым образом, будто околдованная, сама же творила из этого праха невольные подражания тому, против чего сама неистовствовала, искаженных детищ восточной страсти и греческого гения, всякою чертою своею все-таки напоминавших неумирающие предания великого прошлого… Магомет II велел срыть до основания славный византийский храм Святых Апостолов, где почивали мощи апостолов Андрея, Луки и Тимофея и таких великих святителей церкви, как Иоанн Златоуст и Григорий Богослов, где знаменитейшие императоры и императрицы Восточного Рима, от самого Константина и его матери Елены, Феодосий Великий, Феодосий-младший, Юстиниан и множество других покоились вместе с константинопольскими патриархами в 53 серебряных раках, изукрашенных драгоценными камнями, и на месте этой усыпальницы византийских царей воздвиг из праха ее свою собственную мечеть и свою собственную гробницу… В эту мечеть первого завоевателя каждый султан Турции до сих пор обязан прийти поклониться гробу его в день своего восшествия на престол, опоясавшись мечом пророка в древней мечети Эюба…

Мы посетили гробницу грозного основателя Порты Оттоманской, в суровом одиночестве стоящую среди своего мраморного молчания и окруженную благочестивым шепотом софт, вечно молящихся у ног его…

Мечеть Сулеймание

Но еще раньше Магометовой мечети, венчающей четвертый холм древней столицы Константина, высится грандиозная мраморная громада самой великолепной и самой эффектной из всех знаменитых султанских мечетей Стамбула – мечеть султана Сулеймана, недаром прозванного Великолепным.

Сулеймание стоит на высоком береговом холме Золотого Рога на площади Эски-Сарая, старого дворца первых султанов, теперь обращенного в обширный замок сераскириата (военного министерства). Ее сверкающими куполами и белыми стрелами четырех минаретов словно завершается и венчается, как венцом, весь необъятный хаос домов и мечетей, осыпавших семь холмов Царьграда. И внутри она поражает глаз своею суровою мусульманскою характерностью. В ней почти темно, ее громадные полукруглые окна затейливой мраморной резьбы чуть пропускают свет дня сквозь густые краски своих разноцветных стекол… Колеблющиеся пятна кровавого, золотого, лазоревого света медленно переползают по темно-серым и темно-зеленым мраморам стен, по пестрым мраморам пола, сообщая всей этой полутемной пустой громаде, накрытой куполами, что-то величественно-таинственное. Колонны колоссальной толщины и драгоценных мраморов – все из знаменитых дворцов и храмов древности, из эфесского святилища Дианы, из халкидонского храма Св. Евфимия…

А передняя стена мечети, глядящая на Мекку, вся из арабских изразцов художественного рисунка, охватывающих своим сверкающим узорчатым ковром тонкую мраморную облицовку «мираба», его точения колонны и священную нишу… Суровый тон всей внутренней богатой отделки мечети выдержан в каждой подробности: даже огромные медальоны, висящие обыкновенно в каждой большой мечети на парусах четырех главных пилястр, тут не голубые и не светло-зеленые, а траурно-черные, резко отделяющие начертанные на них короткие золотые арабески священных имен…

Такою же воинственною суровостью дышат и эти простые железные люстры, приосеняющие своими концентрическими кругами всю обширную площадь мечети.