Роскошь султанских тюрбе. – Музей янычаров. – Старая Турция. Султан-реформатор. – Своевольство «Одчака». – Истребление янычаров.
При мечети султана Сулеймана находится и его погребальный мавзолей, тюрбе, как его называют турки. Колоссальные гробницы, покрытые бесценными шалями Индии и Персии, почти не оставляют места в круглой роскошно убранной часовне. Светлый день умирает в тесных фантастических решеточках кипарисовых окон, вырезанных, как затейливое кружево, и только немногие робкие лучи его проскальзывают тайком в таинственную внутренность этой царственной усыпальницы, играя каким-то загадочным полусветом на полированных разноцветных мраморах стен и на сверкающем широком поясе голубых изразцов, который охватывает сейчас под куполом круглые стенки мавзолея и на котором начертаны неизгладимыми буквами священные строки Корана – этот самый красивый из всех арабесков мавританского стиля…
Купол над усыпальницею словно сделан из индейской парчи: по темно-вишневому фону какие-то чудные лепные букеты с сверкающими в них алмазами…
Тюрбе Махмуда II. Слева на заднем плане – колонна императора Константина
Алмазы, драгоценные камни, тут везде. Но среди этого восточного изящества, среди этой царской роскоши вам делается как-то жутко при взгляде на уродливо громадные белые шапки в виде высочайших архиерейских митр, странно украшенные коротенькими пучками красных петушьих перьев, что высоко торчат в изголовьях колоссальных гробниц Сулеймана Великого, Ахмета, Сулеймана Второго… Это те самые грозные чалмы грозных азиатских завоевателей, что крушили когда-то последние остатки Багдадского халифата, что стирали на острове Родос последние воспоминания о христианском владычестве…
Но тут же рядом и христианка Роксолана, любимая жена Сулеймана, и ее маленький сын… У решетки, ее окружающей, богато инкрустированные перламутром изящные старинные шкафчики – налоги[8] для чтения Корана.
Вообще Стамбул полон этих султанских тюрбе неописанного богатства и неописанного вкуса. Мы посетили их множество, и глаза наши до того присмотрелись, до того стали равнодушны к их роскоши, словно мы всю свою жизнь не выходили из золота и мраморов…
Но все-таки нельзя не помянуть тюрбе Махмуда II и Абдул-Азиза. Они и жены их покоятся в светлом круглом павильоне, выложенном словно несокрушимыми обоями дивного вкуса изразцом и дорогими мраморами.
Купол весь обращен в мраморный цветник. Из беломраморных букетов роз, грациозно висящих сверху, спускается громадная драгоценная хрустальная люстра, прозрачная как слеза, отражающая в себе тысячью огней весь блеск и все богатство этого волшебного мавзолея… Огромные гробницы покрыты до полу великолепными пеленами черного бархата, по которым серебром и жемчугом вышиты длинные строфы Корана. Через гробницы перекинуты тончайшие шали несметной цены, дары царственных родных, а высоко над изголовьями вздеты красные фески султанов, украшенные белыми перьями и бриллиантовыми звездами…
Множество богатейших подставок для чтения Корана и множество еще более богатых сундучков для хранения Корана, серебряного чекана и перламутровой инкрустации – тоже дары царей – расставлены вокруг стен, и благочестивые муллы, не переставая, шепчут над ними свои молитвы, раскачиваясь с полузакрытыми глазами на своих ковриках у подножия этих великолепных гробниц… От гробниц вообще деться некуда в Стамбуле. Гробницы не только на дворе каждой мечети, на двориках каждого султанского тюрбе, но и по улицам то и дело едешь среди двух рядов тесно нагроможденных друг на друга мраморных гробниц и памятников, украшенных наверху фесками, чалмами, тюрбанами, золотыми солнцами и проч., и проч. Эти могильные памятники выглядывают на вас из-за уличных решеток гораздо чаще, чем цветники и садики, которыми так беден этот южный город роскошного солнца, роскошной растительности.
Но самая характерная гробница отжившей Турции – это музей янычаров.
Он завершил для нас с художественною полнотой картину настоящей старинной Турции и окончательно погрузил нас в ту грозную атмосферу славных протекших веков ислама, которую всесильно навевала на нас каждая из посещенных нами великих мечетей Стамбула… Музей янычаров устроен грязно, грубо, неуклюже, совсем по-турецки, но, тем не менее, он производит потрясающее впечатление…
Тут нет ничего, кроме скверных голых комнат, выбеленных известью, напоминающих коридоры солдатской казармы, да расставленных вдоль стен аляповатых чучел, наряженных в старинные одежды турок… Этих чучел – целое население. Тут весь двор султанов, вся внутренняя жизнь их сераля, все сановники блистательной Порты Оттоманской, вся челядь султанских садов и кухонь…
Великий визирь, капудан-паша, рейс-эфенди[9], в парчовых ферязях по пяты, опушенных бобром и соболем, совсем как у бояр Московской Руси, грузные, грозные, важные, а на головах чудовищные пудовые шапки с перевязями и перьями разного рода, у каждого чина на свой образец, и высочайшие митры, скрученные из белой материи и вздутые, как гигантские тыквы с выпуклыми лопастями, и цилиндрические аршинные колпаки, охваченные внизу чалмою, и длинные сахарные головы, похожие на войлочные конусы нынешних дервишей, и рубчатые тюрбаны вроде средневековых корон, и меховые исполинские грибы из шкуры выдры, и двурогие парчовые кокошники, и уж не знаю еще какие нелепые неудобные, невозможные головные уборы, какие могли придумать только грубо напыщенная фантазия азиатского варвара и его ребяческое представление о сановитости. Начальник султанской охоты, с какими-то своеобразными кожаными крыльями за плечами, гораздо более похож на птицу, чем на человека, хотя и обвешан всяким оружием и всякими охотничьими принадлежностями. Кругом его сокольники, кречетники, доезжачие, всякий со своею особою снастью невообразимой оригинальности… Тут и шейх-уль-ислам[10] с своими главными улемами и муфтиями, и садовник и водовоз, и повар с поваренками; а вот и великий евнух с своими помощниками, целая коллекция черных губастых обезьян, желтых бабьих лиц без усов и бороды, отвратительно болезненного, безвременно старческого вида, с ожиревшим старушечьим телом, которое, кажется, еще противнее в богатых нарядах придворного сановника… Рядом с ними и им под стать мальчики-ганимеды, любимцы мусульманских Юпитеров, из которых выходили потом визири и паши, женообразные, одутловатые, безжизненно-восковые, в причудливых костюмах, не то мужчины, не то девушки, способные дразнить развратное воображение, в уродливых, хотя роскошных головных уборах…
Тут и палачи, и судьи, профессора и скороходы, кто – с плетью и секирой, кто – с книгой или чернильницей…
Полуголые бегуны, разносившие почту по городам и селам Оттоманской империи, – это целая выставка атлетов поразительной мускулатуры… Но всего больше здесь свирепых, усатых и красномордых янычар, разодетых в яркие шелка и шали, сверкающих ятаганами, кинжалами, пистолетами… Они тут во всех оригинальных подробностях своего быта, со всех ступеней своей многочисленной военной иерархии, от главного аги, некогда вершителя оттоманских судеб, до последнего кашевара и судомойки…
Делается просто жутко, когда остаешься один в длинных залах, где стоят тесными рядами и с безмолвной враждебностью смотрят на вас все эти неподвижно горящие кровожадные глаза, все эти красные и желтые варвары Азии, в своих уродливо-громадных шапках, вооруженные до самых зубов, словно сейчас готовые схватиться за свои ятаганы.
Целый отживший грозный мир развивается мрачным свитком перед воображением мыслящего туриста, когда он проходит этот молчаливый и долгий «сквозь строй» по галереям музея.
Словно живые, стоят перед ним все эти странные имена старой истории, вносившие когда-то ужас и разрушение в сопредельные с ними несчастные христианские страны; эти неистовые азиатские наездники, рассекавшие пополам своими кривыми саблями немецких и греческих латников, эти беспощадные и непобедимые визири, сокрушавшие европейские армии; эти грозные султаны, которых не останавливало ничто, ни моря, ни горы, ни реки крови, ни пожары целых стран, которые двигались на цивилизацию Европы из своих азиатских пустынь с фатализмом фанатика, с роковою настойчивостью стихий, как тучи всеистребляющей, ничем не оборимой саранчи, земляка-соседа их по родной пустыне…
Да, янычары – это вся старая Турция, вся ее старая доблесть и вся ее старая сила. Когда Махмуд II пронзил своей смелой рукой это полное горячей азиатской крови старое сердце Турции, Турция закончила свою характерную многовековую историю.
Истребление янычар не обновило разложившегося организма, не стало началом новой блестящей будущности Турции, как обольщал себя слишком решительный султан-реформатор, как обольщали его слишком близорукие или, быть может, слишком лукавые дипломаты Европы. Азия не стала Европой, турок не стал ни англичанином, ни немцем. Убив в себе природную азиатскую душу, дававшую ей ее своеобразный смысл и ее характерную силу, Турция еще скорее обратилась в труп больного, которого дряблая жизнь может быть поддерживаема только разными искусственными электрическими возбуждениями, разными политическими микстурами и дипломатическими пластырями…
Янычар с мушкетом. С австрийской гравюры
Кровавое истребление янычар по роковому стечению обстоятельств открыло собою печальную для Турции эпоху безостановочного разрушения. Сначала Греция, потом Сербия, Валахия, Молдавия, потом Болгария, Румелия, Герцеговина и Босния мало-помалу были оторваны от ее тела, и теперь только одно взаимное недоразумение еще удерживает на несколько ближайших исторических часов под властью обобранных султанов последние береговые страны Европейской Турции. Последний роковой толчок, который перебросит потомков Османа назад в их азиатскую родину, можно сказать, уже висит в воздухе, и меньше всего сомневаются в его неизбежности султаны Турции.
Жестоко было лекарство Махмуда II, которым он так неудачно попробовал оживить расслабевшие силы своего народа, но нужно полюбоваться и на тот славный «одчак», то всесильное янычарское «стадо», распоряжавшееся судьбами Турции, к которому этот варварский врач применил свою варварскую систему кровопускания. «Одчак» был выше султанов, могучее султанов. Султан Селим III, подготовивший Махмуда, попробовал помериться с ним силою и поплатился за это головою и троном. «Одчак» был для Турции всем – решателем войны и мира, законодателем, судьей, господином… Война, которой не хотели янычары, была невозможна. В греческое восстание янычары отказывались идти в поход, и султан был вынужден обратиться за помощью к египетскому паше. А когда они соглашались выступить на войну, то все области Турции делались их добычею; они жгли и грабили, резали подряд мусульман и гяуров, и ни один ага не осмеливался остановить их.
Янычары в XIX в.
Закон, по их понятию, помещался на конце янычарского ятагана; янычар выходил на любой базар, на любую дорогу, садился там, поджав ноги, со своим кальяном и брал со всех, с кого хотел, с каждого торговца и промышленника, какие хотел дани и пошлины. Заколоть, зарубить христианина или еврея для янычара было все равно что раздавить таракана. Его даже никто не осмеливался спрашивать, за что он так коротко расправился с верноподданным падишаха.
Стамбул то и дело пылал пожарами от поджога янычар. Это была самая выгодная статья их дохода. Они приходили открыто к богатым владельцам домов и торговались с ними, за какую цену они потушат его горящий дом или не допустят поджечь его… В 1823 году они сожгли государственный арсенал с громадными военными запасами; в 1825 году, скоро после истребления «одчака», уцелевшие янычары отомстили султану пожаром 25 000 домов… Злодеяниям, убийствам их, их наглому распутству не было пределов. Европейские посланники и сами султаны трепетали этих всегда недовольных кровожадных преторианцев. Махмуд II задумал было пересоздать это разбойничье «стадо» мирным путем. Он закупил и задарил самых влиятельных муфтиев, улемов, и даже янычарского агу. При содействии духовенства был выработан и провозглашен новый устав янычарского корпуса, освящавший все их старинные привилегии, делавший их своего рода пожизненною военною аристократией и только требовавший одного – дисциплины. Но именно этого-то прекращения своей тирании и не хотел допустить всемогущий «одчак». Многие тысячи разъяренных янычар собрались на мясном рынке около Ат-Мейданы и, возмутив уличную толпу, стали жечь дворцы визиря и всех тех сановников, которых молва считала главными виновниками нового устава. Все было разрушено и разграблено, жены и дочери обесчещены в гаремах, дети изрублены; убийство и грабеж распространились по всему городу.
Тогда Махмуд II явился в столицу из своего летнего дворца Бешикташ. Из сокровищниц старого сераля был вынесен Санджак-Шериф – дырявое зеленое знамя пророка на золотом древке, которое хранится там, завернутое в сорок драгоценных шелковых покрывал, и выносится только в годины великих испытаний.
На площади Ахметовой мечети с торжественною церемонией развернут был этот священный стяг ислама, призывавший всех верных собраться около наместника пророка на защиту отечества и веры мусульманской. Моряки, артиллеристы, регулярные войска, ученики военных школ, муфтии, улемы и множество всякого народа стеклось под это знамя… Янычар окружили в тесных стенах мясного рынка, проулки к которым они заваливали баррикадами. Пушки наведены были со всех сторон, и началась кровавая расправа…
Очевидец-турок повествует: «Люди, руководившие мятежом, поверглись вдруг в бездну отчаяния и огласили воздух таким воплем, который достиг до слуха обитателей другого мира».
Тесный крытый рынок, наполненный отчаянно защищавшимися янычарами, как бочонок сельдями, был зажжен со всех четырех сторон. Тысячи задыхались от дыма, пропадали в огне, и под залпами картечи сдавались толпами. Их бросали связанными в подземелья древних цистерн, в замки, в башни и толпами же топили их в море; в течение нескольких недель происходило не менее тысячи этих быстрых и кратких казней. Несколько месяцев после того невозможно было есть морских рыб, зараженных человеческою гнилью… Уверяют, что в эти дни погибло более 20 000 янычар. Страшный для всех и всем ненавистный «одчак» наконец потонул в реках собственной крови.
Махмуд торжествовал так, как будто бы он завоевал новое царство. Льстецы уверяли его, что «в нем соединилось правосудие Абу Бакра, Омара, отвага Османа и мужество Али». Но история осмеяла и надежды Махмуда, и лесть его льстецов. Старая варварская энергия и неукротимый фанатизм дикаря были навсегда убиты в турке, но разум и вкусы Европы не вселились чрез это в одряхлевшие мозги и в распущенное чувство мусульманина.
В последней зале музея мы увидели комические фигуры турецких портных, равнодушно снимавших старые штаны и молью съеденные шапки с чучел грозных визирей Порты Оттоманской… Тут же на полу кроили они им, не спеша, своими огромными гремящими ножницами, красные и желтые халаты, пестрые чалмы, парчовые кафтаны.
А на дворе музея – новая вопиющая иллюстрация к современной истории Турции. Там школа будто бы на европейский манер с ремесленными классами, с популярным толкованием наук…
Толпы отчаянно дравшихся школьников действительно выскочили на двор в европейских панталонах и сюртучках, совсем не подходивших к их восточным губастым рожицам, но зато, заглянув в классы, мы увидели самое восточное столпотворение вавилонское, в хаосе которого отчаянно взмахивали по бритым детским головкам бичи цензоров и бессильная палка седого муллы…