Стамбул вблизи. – Турецкий прекрасный пол. – Ослики и носильщики Стамбула в народной харчевне. – Крытые ряды на турецкой каланче. – Собачье население базаров. – Патриархия. – Казнь патриарха Григория.
Путешественники имеют обычай уже слишком застращивать грязью и вонью Царьграда, оттого, должно быть, черт показался нам не таким страшным, как его малюют. А, кроме того, надо признаться, иное дело заглянуть в Константинополь после Вены, иное – после Москвы или Тифлиса. Родимая наша первопрестольная матушка, нечего греха таить, изрядно попахивает Стамбулом кое в каких не особенно парадных местечках своих… Ну, а, впрочем, до турецкого свинства все ж таки далеко не доходит…
Если хотите узнать Турцию и турок, ступайте бродить или поезжайте себе потихоньку по невыразимо убийственной мостовой в густонаселенные торговые кварталы Стамбула, в его крытые базары, в те узенькие вьющиеся улички, что ведут через всю грязную и шумную суету города в греческую патриархию Фанара.
Дома Стамбула – это вовсе не то, что дома европейских столиц или даже наших больших городов. Нет, это мириады насыпанных друг на друга крошечных домиков в 2–3 окошечка, много в 5–6, и непременно в 2–3 этажа, часто каменных, но большей частью деревянных, слепленных наскоро из кое-каких драночек, узеньких и высоких, вроде башенок… Архитектура их, однако, красива и характерна: на всяком шагу висят над улицей оригинальные фонарики, в виде резных шкафов, с точеными решеточками, с задвижными и подъемными окошечками всякого калибра, так что ими любуешься гораздо более, чем самыми прекрасными европейскими зданиями обычного типа.
Домишки эти воткнуты друг в друга, прилеплены друг к другу, стоят на голове друг у друга и так тесно сходятся рядом, что из фонариков двух противоположных домов нередко можно протянуть руку в окно соседа.
На улице Стамбула
Оттого в Стамбуле пожар не бывает шуточным, и каждый раз погорелые дома считаются тысячами, по меньшей мере – крупными сотнями. Еще хроникер Средних веков остроумно выражался про Константинополь, что в нем в один пожар истребляется «столько домов, сколько нет в трех самых больших городах Франции». О садах, о цветниках, о скверах помину нет! Если протиснется где-нибудь во дворике мечети или «тюрбэ» группа черных кипарисов или цветущее миндальное дерево, то это уж большая редкость. Зато лавчонкам, кофейням, цирюльням, уличным кухням – несть числа и предела!.. Константинополь – это один сплошной базар, с вечною базарною сутолокой, гамом и грязью базара. Ничего подобного этой толпе, этому безостановочному торговому движению нет даже на бульварах Парижа. Кажется, все тут на улице, все 800-тысячное население, от дряхлой старухи до голого мальчишки; и все зачем-то куда-то спешат, ничего не делая, на все глазея, везде толкаясь. Точно и дела за ними никакого нет, в этой счастливой столице правоверного мусульманства, словно без работы их все здесь сработается само собою, милостью Аллаха. Мне в голову не приходило, чтобы апатичные восточные человеки, которые должны бы, собственно говоря, сидеть неподвижно, поджав ноги, на своих ковриках и молча сосать свои длинные трубки, чтобы они столько бегали, кричали и волновались… И куда ни заглянете, везде одно и то же, в самом, по-видимому, глухом и дальнем закоулке громадного города. Везде кухни и кофейни сплошь набиты праздным народом. По узким уличкам везде расставлены кучки дешевеньких плетеных стульев и скамеечек, а на них важно восседает, куря свои стеклянные наргиле, пестро одетая многочисленная публика. Все потребляют, все зевают, только не работает никто.
Женщины Константинополя живут в очень оригинальном заперти: у них заперт только рот да нос каким-нибудь черным или белым платком, подвязанным до глаз, а то они снуют по улицам нисколько не меньше мужчин. Нигде я не видал таких противных баб, как среди женщин сладострастного Стамбула, этого города одалиск и гаремов. Куда ни взглянешь – все одни и те же коротконогие, широкие и низенькие, как комоды, фигуры, с трудом поворачивающие свои жирные окорока, не идущие, а плывущие в своих безобразных черных капотах по пятки, укутанные с головою в такие же безобразные и широкие плащи с грубыми голубыми или малиновыми полосками, а всего чаще черные. Иная не довольствуется перевязкой одного носа, а завесит сплошь все лицо каким-нибудь ярким фуляром[6] и двигается среди толпы, ни дать ни взять скрученное из тряпок огородное чучело. А каких и разглядишь, лучше бы не глядел! Желтые, восковые, словно опухлые, с птичьими клювами. Порядочный процент бабья попадается и совсем вороной масти, с такими губами, что хоть студень из них вари, как из любых коровьих. К чему уж прикрывают свою красу от дерзких взоров мужчины эти, самим Творцом от рождения прикрытые черным флёром, целомудренные матроны – осталось для меня загадкой. Только женщины более богатого круга, очевидно, покупаемые на стороне, большею частью очень красивы. На улице их можно видеть только в каретах, так как коляски воспрещаются кодексом приличия мусульманских барынь, и в Стамбуле не найдешь ничего, кроме закрытых карет да верховых лошадей. Только в Пере можно добыть коляску. Но стамбульские красавицы умеют показать и в окна карет свои прекрасные черные глаза и весь строгий облик своих восточных лиц, просвечивающий так кстати сквозь воздушные покрывала.
Но еще несноснее стамбульских женщин стамбульские носильщики и стамбульские ослы! Господи, куда деться от них, где только разминуться с ними!.. Кто больше поднимет на свою терпкую спину – турецкий маленький ослик или турецкий огромный носильщик, не знаю…
Беда встретиться и с тем, и с другим, двигаясь в коляске по бесконечным проулочкам Стамбула, в сажень ширины…
Стамбульские женщины, вышедшие за покупками. С рис. XIX в.
Согнувшись совсем надвое, мускулистый турок, с покрасневшим от натуги лицом, взвалил на плоскую кожаную подушку, подвешенную к плечам, громадное бревно или пару длинных досок и двигается себе мерным шагом с горки на горку, никому, разумеется, не сторонясь, прямо как паровоз по рельсам. А вот целых четверо полуголых атлетов с бронзовыми икрами, перед которыми окаменел бы от изумления скульптор, несут на дрожинах тяжелейшую сороковую бочку, полную товара, ступая по команде в такт, все зараз, и чуть не раздавливаемые своей ношей.
Иногда их идет, один за другим, целая процессия, и вот изволь тогда увертываться, куда знаешь, от этих, в разные стороны торчащих, двигающихся таранов.
Того еще хуже, когда тесная улица, полная толкотни снующей взад и вперед толпы, вдруг запрудится обозом осликов или верблюдов, навьюченных привязанными крест-накрест досками и бревнами… Только подгоните их дружнее вперед, и они в пять минут выметут вам начисто всю эту толпящуюся улицу. Чего-чего не возят на этих бедных маленьких осликах! И горы кирпичей, и корзины угля, и бочки воды. Без осла пропал бы ленивый обитатель Стамбула. Но как ни неприятно и ни трудно двигаться по улицам султанской столицы, глаз не отрывается от оригинального зрелища характерной турецкой толпы, которая охватывает вас кругом, сквозь которую вы проплываете в своей европейской коляске, как сквозь живое море в утлой ладье. Чалмы, чалмы кругом белеют и зеленеют; красные фески так и мелькают в глазах, обгоняя нас, пробегая волнами навстречу…
Типические старцы-патриархи, со строгим взглядом из-под седых бровей, с величественными седыми бородами, крупные, широкие, высокие, словно не из нашего дряблого века, важно сидят у дверей лавочки, на диванах открытых кофеен, в своих живописных азиатских костюмах… Эти степенные мужи не спешат одеваться в легкомысленные одежды лета и еще одеты по-зимнему, несмотря на апрельский жар, в меховые короткие безрукавки и длинные, мехом опушенные халаты…
Красавцы анатолийцы, в своих воинственно-театральных нарядах, в грациозных шалевых тюрбанах с длинными концами, спущенными на одно плечо шелковистою бахромой, в расшитых золотом курточках и широчайших пестрых поясах, сидят отдельными группами перед кофейнями, яркие и пестрые, с удальским видом посасывая свои наргиле и посматривая на незнакомую суету столицы…
Нам хотелось испробовать тех же уличных впечатлений, какими жила эта толпа, и мы зашли в одну из открытых кухонь-харчевен, немножко почище других.
Вид на район Пера и Константинополь.
С картины Э. Хильдебрандта, 1852 г.
Драгоман с мальтийцем тоже поместились на особом столике, по-видимому, проголодавшись еще более нас, и заказали себе кушанье по своему вкусу. А мы с женою из благоразумной осторожности ограничились безопасным шашлыком да чашкою кофе, не рискуя знакомиться с другими соблазнами турецкой гастрономии. Нечего говорить, что такого ароматного и сочного мяса, как горячий бараний шашлык прямо с железной спицы, не съешь ни в каком модном ресторане Парижа или Петербурга, а стамбульские рестораны мы уж настолько попробовали, что потеряли охоту возвращаться в них, несмотря на их «cuisine française»[7]. Подкрепиться было необходимо перед прогулкой по базарам, которая хоть у кого растрясет жир!
На целые версты тянутся эти базарные улицы и переулочки, толпа там почти запирает саму себя; кажется, что она стоит там, не расходясь и не редея, с утра до вечера, хотя на деле она безостановочно течет неубывающею двойною волною сверху и снизу, навстречу самой себе… Досыта насмотришься тут неподдельного Востока, ощупаешь руками и ребрами самую подлинную Турцию. Глазеешь направо и налево, торопливо любуясь этими мало еще знакомыми характерными типами, этою живописною одеждою и своеобразными житейскими обычаями базарной толпы, а тебя справа и слева толкают и люди, и скоты всякого цвета и вида. Не глазеть нельзя и глазеть невозможно, хотя апрель только в начале, а уже всевозможные плоды и овощи кишат в этой счастливой столице юга. И красиво убранные зеленью лавочки, полные ярких фруктов, на каждом шагу разливают свой аппетитный запах среди вони базара. Сотнями тянутся одна за одной крошечные лавочки, обвешанные одними глиняными трубками, одними сафьянными туфлями или одними кофейными чашечками, заваленные до потолка то тюфяками, то стегаными разноцветными одеялами…
Но самое пекло базаров – это крытые «ряды», неизбежные во всяком восточном городе, от Тифлиса до Каира. Целые обширные кварталы прикрыты сотнями круглых купольчиков самого старинного восточного стиля и составляют любимейшее место толкотни и болтовни в душные часы дневного жара для всех зевак и кумушек Константинополя. В общих чертах это наш московский Гостиный Двор, с его «сундучными» и «суровскими» линиями. Только здесь в десять раз больше сутолоки и шуму и в десять раз больше всякого товару. Таких громадных складов всевозможных предметов продажи и такой поразительной дешевизны вряд ли встретишь где-нибудь в другом месте, но, конечно, найти тут что-нибудь и выгодно купить тут что-нибудь может только опытный туземец, а уж никак не проезжий турист.
Выбраться из лабиринта этого гостиного ряда не последняя задача; когда мы очутились наконец около громадной мечети Сулеймание на вольном воздухе площади, то вздохнули от всей души. Против обширного замка Серескириата, или «Эски-сарая», когда-то бывшего дворцом первых султанов-завоевателей, стоит среди широкой площади, на которой обыкновенно производятся маневры войск, высочайшая сторожевая башня Серескириата, зорко блюдущая за всеми опасностями, грозящими турецкой столице от огня, труса, потопа, нашествия иноплеменных и междоусобной брани.
На стамбульской улице
Мы сочли долгом добросовестных туристов взобраться на высоту этой центральной каланчи, с которой открывается единственный вид на Константинополь и окрестности… Полицейский, стоявший у дверей, содрал с нас почему-то двойной бакшиш, против установленного обычая, и без того совсем не хотел пускать, сердито перебраниваясь с нашим драгоманом. Подниматься по этим сотням высоких и крутых ступенек, кружащихся вокруг самих себя, не особенно весело и порядком утомительно. Но зато вас вполне вознаграждает за труд необъятная панорама этого живописнейшего в мире города, который отсюда сверху вы можете изучать во всех мельчайших частностях его лучше, чем на самой подробной карте.
Наверху башни – жилые комнатки для караула и светлая круглая галерея. Домовитый турецкий капрал, заведующий вышкою, сейчас же похлопотал, без нашего просу, сварить нам в одну минуточку горячего кофе, справедливо рассчитывая на великодушный бакшиш иностранцев. Он тут же жарил в своей маленькой кухоньке очень вкусно шипевшую баранину, от которой мы, конечно, отказались после доброй порции шашлыков, поглощенных на базаре… Но кофе мы пили с таким удовольствием, какое редко испытываешь дома, – неспешно, отдыхая на диванчике перед открытым окном, в которое виднелось нам пестрое море константинопольских кварталов. Глоток черного кофе делался теперь и нам, как туркам, положительно необходимым среди жары и усталости – и мы вполне стали понимать всю необходимость прекрасного восточного обычая предлагать крошечную чашечку этого возрождающего напитка каждому приходящему, на всяком месте и в каждую минуту дня и ночи… Драгоман наш, опытный психолог, сообразил, что капрал, получивший щедрый бакшиш за угощение, не особенно сочувственно должен отнестись к корыстному стражу, затруднявшему своею несправедливостью благородным туристам путь на вышку к капральскому кофе, и поэтому принес свою жалобу в самых энергических выражениях. Потешило же нас разъярившееся турецкое начальство! Он осыпал из своего поднебесья несчастного стража, пресмыкавшегося на земле, потоками самой одушевленной брани, которую с любопытством остановились слушать все досужие прохожие площади, не довольствуясь этим, он потребовал его наверх и тут чуть не измолотил кулаками провинившегося подчиненного, который стоял перед ним ни жив ни мертв и, конечно, искренно каялся теперь в своем неблагоразумном увлечении лишним пиастром…
Стамбул. Галатская башня. Фото 1895 г.
Даже в неряшливом и неудобном Стамбуле нет ничего ужаснее по неряшеству и неудобствам всякого рода, как улицы, ведущие в Фанар. Недаром так чувствительно отмаливался от этой поездки наш бедный мальтиец, уверяя, что мы проклянем свою жизнь от толчков и тряски, и убеждая нас ехать в Фанар на пароходе по Золотому Рогу. Нам не хотелось возвращаться опять к мосту и хлопотать о пароходе и потом брести пешком по жаре через пыльные кварталы…
«Нанялся, мол, продался»; а потому вези – не умничай; малодушный мальтиец, все равно 30 франков за день сдерешь. И мальтиец повез! И мы бы готовы были дать уже не 30, а 40 франков, чтобы только он избавил нас от этой чертовой толчеи, которая называется здесь константинопольской мостовой!.. Хорош султанский Стамбул и в центре своем, около Софий и Сулейманий, но уж каков он в глухих окраинах своих – это знают только всевидящий Господь да наши грешные бока… Зато ведь Константинополь может справедливо гордиться, что в нем нет ни одного самого пустынного переулочка, узенького, как тесемка, который бы не был вымощен камнем. С холма на холм, мимо всяких развалин и исторического мусора, мимо и посреди всякой нечистоты и всякого неприбора, под нависшими над головой утлыми выступами верхних этажей и чуть прилепленных решетчатых фонариков, тащили с неимоверным усилием, тяжко дыша и водя боками, бедные, потом облитые лошади нашу стонущую, ноющую и вопиющую коляску, пересчитывавшую резкими, душу обрывающими толчками, каждый камень беспорядочно навороченной и сто лет не поправлявшейся мостовой… Целые часы мучительно двигались мы, подпрыгивая на своих «мягких» подушках, как преступники, везомые на позорную казнь на своей деревянной колеснице-эшафоте, и все никак выбраться не могли из этих без числа и меры тянувшихся, друг к другу прилепленных избушек на курьих ножках, из этого непрерывного ряда бедных лавчонок и грязных мастерских, продвигавших до самых пределов огромного города, как артерии кровь сердца, всю характерную сутолоку стамбульских базаров…
Собаки на улицах старого Стамбула
Хорош, однако, я, если, говоря о базарах Стамбула, позабыл рассказать о самом главном и характерном украшении их! Я говорил о людях, об ослах, о верблюдах и не помянул ни словом о настоящих хозяевах базара, об истинных туземцах, обитателях его – константинопольских собаках. Кто не видал их на улицах Стамбула, тот не знает Востока, не знает нравов и образа жизни песьей породы. В Константинополе шагу ступить нельзя, чтобы не наткнуться на собаку. И это не какие-нибудь разнообразные, неопределенные расы, а все одна строго характерная раса бродячей собаки стамбульского базара – неизменно желтая, короткохвостая, с гладкою чуть приметною шерстью, столько же похожая на шакала, сколько на собаку. Этих собак в Константинополе миллионы. Они плодятся, растут, живут и умирают на улицах, прямо под колесами экипажей, под копытами лошадей и ослов, среди давки толпы. Каждый квартал, каждая улочка имеет свои стаи, которые день и ночь валяются и бродят под ногами прохожих, не допуская в свои пределы собак чужого квартала ревнивее, чем их патроны-турки к своим мусульманским святыням. Стоит только появиться на улице неосторожному псу соседнего прихода, как поднимается неразволочная свалка! Псы-соседи являются на помощь, и грызня, визг, лай на целые часы наполняют собой переулок. Оттого, на какую из них ни посмотришь, всякая носит на себе следы кровавых подвигов: у одной выкушен слезящийся глаз, у другой ухо словно ножом отхвачено, у третьей вместо хвоста торчит жалкий огарочек; какая волочет опухшую ногу, какая не поднимет своего искусанного брюха… На иных глянуть скверно: один сплошной смрадный струп… Издыхают тут же, на глазах всех, загрызенные, истощавшие от голода, раздавленные колесом… Поразительно спокойствие нервов у этих собак-горожан и их дружелюбное доверие к человеку. Они лежат себе, свернувшись калачиком, иногда трогательно обложившись своими сосущими желтыми щенками, прямо среди улицы, никому ни сторонясь, ни о чем не заботясь, спокойные, словно под безопасным кровом своих конур, и ноготком не шевельнут, когда над ними с грохотом проезжает карета или нагруженная мажара, шагают верблюды и лошади. И все проходящие и проезжающие, скоты и люди, словно действительно считают своею священною обязанностью щадить покой и безопасность этих бесцеремонно распластанных по мостовой дремлющих собачьих стай, и всякий тщательно старается обойти и объехать их. А уж уличные харчевники, мясники и кофеджи считают долгом благочестивого мусульманина наперерыв друг перед другом бросать этим стражам улицы остатки всяких яств. Оттого-то и толпятся собачьи стаи преимущественно около мясных и съестных лавок, которые они держат в настоящей осаде, так что непривычному человеку жутко бывает проходить мимо.
Оттого же, конечно, это звериное население Царьграда, столь кровожадное к своему брату-псу, относится к человеку, как стадо кротких агнцев, и никогда ни одна собака Константинополя не позволит себе не только укусить, но даже залаять на прохожего, хотя бы он наступил ей прямо на голову.
Впрочем, с таким же доверчивым и самонадеянным спокойствием, как их уличные собаки, смотрят на кипучую толкотню базарных улиц и сами правоверные, что рассиживают у входов бесчисленных кофеен, загородив до самой середины своими скамеечками и затейливыми стеклянными флаконами своих «наргиле» без того узкую уличку, сквозь которую протискиваются исполинские мохнатые толкачи верблюдов и их колыхающиеся грузные горбы, обвешанные тюками и ящиками.
А вон худая смуглая женщина, с распущенными черными косами, с горячими цыганскими глазами и в цыганской откровенной наготе, разлеглась на своем коврике, тоже прямо под копытами и колесами, прикрывая исхудалою рукою спящую у ней на коленях девушку, окутанную чадрой. Это уличная гадальщица, к которой то и дело подсаживаются на корточки, не обращая никакого внимания на наезжающих и проезжающих, любознательные охотники до тайн будущего.
В самом Фанаре, ближе к патриархии, постройки уже начинают изменяться и попадаются все чаще и чаще красивые каменные дома богатых греков и армян. Из окон начинают глядеть, вместе с зеленью цветов, хорошенькие румяные гречаночки и большие черные глаза их матрон.
Фанар на открытке 1900 г.
Сама патриархия окружена, как крепость, высокою стеною. Окон мало, окна маленькие, и везде железные решетки. Вся суровая воинствующая греческая церковь рисуется вам сразу. Это – ковчег, окруженный волнами ислама. Церковь патриархии внутри двора. Она отделана заново без исторического чутья и без исторического приличия. Все в ней ново, сверкает лаком, аляповато и безвкусно. Но в ней есть отдельные драгоценные реликвии истории, сохранившие на себе характерную печать древности. Иконостас церкви – весь из черного масличного дерева, тонкой художественной работы. Один из карнизов его – остаток от Софийского собора. Царские двери, очень низенькие по греческому обычаю, увенчаны, как и весь иконостас, двуглавым императорским орлом патриархов. Вся живопись по золоту старого строгого типа. Две большие иконы Христа и Божьей Матери – бесценные мозаики глубокой древности, уже покоробленные от времени. Около иконостаса, по правую руку, уцелевшие от бесчисленных разгромов Константинополя мощи святых; тут же крест, предносимый патриарху, тончайшей кипарисовой резьбы, исписанный золотом. Одна из главных святынь этого храма – архиерейский престол Св. Иоанна Златоуста из темного кипариса, с изящною перламутровою инкрустацией; впрочем, археологи сильно сомневаются в его подлинности. Высокая кафедра для архидиакона, напоминающая кафедры турецких мечетей, с подобною же инкрустацией, тоже считается большою древностью, уцелевшей еще от храма Святой Софии, точно так же, как и деревянная мозаичная рака для плащаницы.
Вдоль обеих колоннад церкви, ярко окрашенных масляною краской под зеленый мрамор, стоят, рядом с патриаршим престолом, резные сиденья для синода греческой церкви, наподобие монашеских сидений в наших больших монастырях, а хоры наверху, по обычаю Востока, слишком зараженного влиянием господствующего мусульманства, отделены для женщин частою решеткой.
Мы посетили и палаты патриархов, в которых, впрочем, они не живут, а только проводят часы своей официальной церковно-политической деятельности. На стенах в первой зале – прекрасные портреты константинопольских патриархов последних времен, все величественные как иконы, почтенные старцы с седыми окладистыми бородами, с разумом и крепкою волею в строгих очах. Вторая зала – для заседаний синода, обвешана превосходными парижскими гравюрами Жерома, Оливье, Поля Делароша: первые крестоносцы перед Иерусалимом, Иисус на волнах Галилейского моря, Богоматерь, уснувшая на сфинксе, все сюжеты – из Священной и церковной истории.
Тут же замечательные византийские иконы из Салоник и других городов Греции, 600-летней древности. Кабинет патриарха убран с монашескою простотой. Несколько портретов собратьев-патриархов на стенах, иерусалимского, антиохийского, александрийского, богача грека Зафиропуло, несколько книг и дел на скромном письменном столе, в том числе и наш «Церковный вестник», да запертые шкафы, и больше ничего.
Зато большая зала для парадных приемов – с великолепным белым ковром, с роскошною мебелью и занавесами. Это жертвы доброхотных благотворителей, собранные в течение двух лет бывшим патриархом Иоакимом, предприимчивым и энергичным правителем греческой церкви. Но самая интересная историческая реликвия патриархии – это железные ворота ее, выходящие из второго внутреннего двора, зеленеющего деревьями и пестреющего цветами, на наружный двор. На воротах этих был повешен, по повелению Махмуда II, сурового сокрушителя янычар, злополучный патриарх Григорий, признаваемый теперь святым православною церковью…
Он пал жертвою бессильной мести турок за свободу, добытую себе греками. Хотя Григорий до последней минуты своей жизни старался оставаться в глазах турок верным подданным султана, хотя он по требованию Порты провозгласил отлучение от церкви Ипсиланти и других вождей восстания, однако Махмуд хорошо знал, что во главе греческой гетерии, руководившей восстанием, давно уже стояли все высшие архипастыри церкви, по примеру Германа, архиепископа Патрасского, и что патриарх, обуздывавший умы фанариотов в своих официальных проповедях, тайно посылал восставшим свое благословение, советы и помощь.
Грозный султан думал застращать греков жестокостью казней. Он арестовал многих епископов при первом известии о восстании и отрубил головы нескольким схваченным наудачу грекам, без суда и улик, в пример прочим. Главный греческий сановник, драгоман Порты Мурузи, был торжественно обезглавлен на площади в мундире своего звания.
Но и этого показалось мало жестокому деспоту.
22 апреля 1821 года, в субботу под Светлое Христово Воскресение, когда во всех церквах Фанара готовились к Великой заутрене, патриарх Григорий был внезапно схвачен и привезен в патриархию, где уже собрали весь синод. Драгоман прочитал фирман султана о свержении патриарха и избрании нового. Лишенный сана Григорий был повешен тут же, в патриархии, на железных воротах ее. К груди его была приколота султанская фетва, изрекавшая смертный приговор… Новый великий визирь Бендерли-паша, только что провозгласивший поголовное избиение христиан в Турции, явился вечером пышною процессией в Фанар полюбоваться на казненного главу гяуров; ему вынесли стул из патриархата, и он сидел перед роковыми воротами, наслаждаясь радостным для правоверного зрелищем. В тот же день были казнены три греческих митрополита: никомидийский, эфесский и анхиальский. Только через несколько дней сняли казненного патриарха и отдали его тело на поругание жидам. Они долго таскали его по улицам, всячески издеваясь, и, наконец, утопили в море…
Волны прибили его к Одессе, где его вынули с великими почестями и сохраняли несколько лет, пока по восстановлении мира эти мученические останки не были возвращены в древнюю столицу патриархов.