Заслуги Мариета. – Тайна иероглифов. – Стелы. – Статуи Шафра и Ра-эль-ке. – Характер египетской скульптуры. – Пантеон египетских божеств. – Смысл многобожия. – Мумии Рамсесов. – Футляры и саркофаги. – Амулеты древних египтян.

Древний Египет, сохранивший характерную мумию своей былой жизни в пирамидах, храмах, катакомбах, делается вполне понятным только тогда, когда воображение ваше населит все эти опустевшие сооружения протекших тысячелетий бесчисленными статуями, саркофагами, бальзамированными трупами, наполняющими драгоценный Булакский музей Каира.

Музей этот – одна из любопытнейших его достопримечательностей и, конечно, самое богатое из всех собраний египетских древностей. Британский музей превосходит его только своими многочисленными папирусами, которых почти вовсе нет в Булаке.

Я видел Египетский музей Лепсиуса в Берлине, видел Луврский музей и много других и нигде не встречал такого громадного количества памятников первостепенной важности.

Булак – это старинная пристань Каира, некогда отделенная от него в особое предместье, и музей устроен на самом берегу Нила, из окон его один из характернейших видов на пальмовые рощи и пирамиды правого берега. Двор его заставлен большими статуями и саркофагами; между ними сейчас же остановит ваше благоговейное внимание саркофаг Мариета. Он из серого полированного гранита и покоится на таком же пьедестале. В головах у него, на высоком цоколе, статуя в древнеегипетском стиле, может быть, самого Мариета. Она вся увита цветами и зеленью.

Этот неутомимый исследователь более 20 лет сряду жил и рылся в песках египетских некрополей, в грудах его исторических развалин. На саркофаге его вырезана лаконическая, но красноречивая надпись: «Мариет, 1861–1881 годы» – годы его работы. Добрая половина всего того, что мы видим и знаем в области египетских древностей, принадлежит, бесспорно, ему. Музей Булака – его кровное детище, он не только собрал все эти сокровища археологии, но и классифицировал их и описал.

«Мариет-паша» хорошо известен всякому мальчишке Каира, всякому босоногому бедуину Саккары или Бени-Гассана. Он сжился с ними, как с братьями, и давал им заработки, каких они никогда не имели ни после, ни прежде… Он развил в себе изумительный нюх к археологическим находкам, и под его руководством каждая раскопка давала в руки верный клад.

Измаил-паша, доверивший этому талантливому французу реставрацию давно погребенных веков, строжайше запретил всем другим исследователям расхищать египетские древности и подрывать таким образом плодотворные систематические расследования Мариета, которые он поддерживал с своей стороны всеми способами. Этими благоприятными условиями работ Мариета объясняется обилие и редкость предметов, наполняющих его музей.

Теперь это такая книга, каменные листы которой необходимо изучать каждому египтологу. На меня, однако, музей производил несколько досадное впечатление. Эти многочисленные валы, чередующиеся друг с другом, наполненные от угла до угла то все одними саркофагами, то все мумиями, то стелами или статуями, так же искусственны и утомительны, как галереи картин, где вам сначала надоест своим однообразием Рубенс, потом Поль Веронезе, потом какой-нибудь Буверман или Клод Лорен.

Мысль Лепсиуса, устроившего Египетский музей Берлина в виде действительного храма, действительных катакомб и гробниц и обставившего эти храмы, мавзолеи и подземелья предметами, которые в них обыкновенно находят, обвесившего их по стенам стелами и папирусами, населившего их статуями богов и памятниками царей, мумиями людей, кошек, крокодилов, я нахожу в высшей степени разумною и удачною.

Нигде не возможно было бы осуществить ее так поразительно и полно, как здесь, в Египте, на той самой священной почве, где зачалась и развилась вся эта давно исчезнувшая жизнь, оставившая по себе такие неразрушимые реликвии. Обратить в подходящий музей какую-нибудь пирамиду Хеопса иль Серапеум Саккары, или храмы Мединат Абу, Луксора и Карнака, подобно тому как итальянцы обратили в природный музей целые Помпеи, было бы вполне уместно и придало бы несравненно более жизни и исторической выразительности самим этим великим памятникам былого, соединив в одно естественное целое насильственно разъединенные черты одного и того же живого организма.

Но, конечно, и в настоящем своем виде Булакский музей глубоко поучителен и всесторонне знакомит внимательного наблюдателя с могучим и оригинальным миром, погребенным в течение стольких тысячелетий под песками и в недрах скал древнего Хеми.

Загадочные изображения, которыми были некогда сплошь покрыты пирамиды Гизы и Саккары, которые обвивают узорчатою спиралью своих арабесков каждый уцелевший обелиск, приводившие когда-то в недоумение многоопытных писателей Древней Греции и Рима, пережившие в утлых свитках папируса саму многовековую цивилизацию, которая породила их, и самый народ, который читал их, теперь, к счастью, разгаданы и поведали новому миру свои древние тайны… Таинственный язык иероглифов, когда-то сокровенное достояние немногих мудрецов, свободно читается теперь каждым дюжинным ученым Европы, посвящающим себя изучению египетских памятников.

Гений европейца одолел иероглифы с помощью счастливой случайности. Египетский поход первого французского консула Наполеона Бонапарта, предпринятый в 1798 году, был в одно и то же время и военною, и научною экспедицией. Археологи и историки старались разрешить загадки египетских древностей в то самое время, как победитель при пирамидах оружием смирял дерзость мамелюкских беев и покорил одну за другой их крепости.

При осаде крепости Розетты в 1798 году, роя траншею, один артиллерийский офицер нашел каменную доску, нечто вроде стелы, покрытую надписями. Одна и та же надпись повторялась на этой плите три раза, на трех разных языках: на языке иероглифов, на письменном или демотическом языке древних египтян и, наконец, в подстрочном греческом переводе. Надпись была из времен Птолемеев.

Розеттский камень. Рисунок XIX в.

После многолетних бесплодных попыток прочесть эту надпись Шампольон, ученый-лингвист, посвятивший себя изучению оригинального языка коптов, считавшихся прямыми потомками древних египтян, добрался в 1820 г. до смысла надписи, подыскав в иероглифах и в демотическом письме звуки, соответствовавшие греческим буквам имени Птолемея. Язык надписи оказался очень сродным языку коптов. Кроме того, надпись эта открыла ученым, что маленькие овалы, вроде печатей, заключающие в себе коротенькую строчку иероглифов и попадающиеся почти на всех без исключения древних памятниках Египта, обозначали собою имена царей, которым был посвящен памятник или которые его строили. Это дало ключ к дальнейшему уяснению иероглифов. Оказалось, что иероглифы вовсе не были символическими фигурами, таинственно вмещавшими в одном знаке целые мысли и представления, как это думали прежде, а просто-напросто изображали собою начальный звук каждой буквы, точно так, как в наших старинных букварях рисунки предметов изображали собою соответствующие буквы: «а» – арбуз, «т» – турок. Нарисован турок – читай «т», нарисован арбуз – читай «а».

В сущности, наша старинная церковная азбука – аз, буки, веди, глагол, добро и т. д. – в высшей степени приближается к такому значению иероглифов, ибо тоже употребляет как название буквы какое-нибудь слово, ею начинающееся, только без изображения этого слова рисунком.

Иероглифы, собственно говоря, служили египтянам стенописью храмов и гробниц. При возникновении своем они непременно должны были быть понятны всему народу, потому что каждый может разобрать рисунок и по первоначальным звукам изображенных на нем предметов сложить подразумеваемое слово.

Вероятно, в этом смысле древние греческие писатели уверяли, что в Египте в их время не было ни одного безграмотного человека. Если это так, то иероглифы, значит, были популярнейшей и остроумнейшей из всех азбук мира, доступной толпе без всякого предварительного изучения.

И слово «иероглиф», почему-то ставшее у нас синонимом всего запутанного, загадочного, непонятного, в сущности, должно выражать собою идею наибольшей ясности и простоты. Если они стали впоследствии тайною, скрытою от масс и ведомою только избранникам – жрецам, то, вероятно, уже в то время, когда в народе утерялся ключ к их разумению, когда забыли естественный способ их чтения и, в предположении необыкновенной трудности разбирать их, не могли допустить мысли, что ларчик открывался более чем просто. Если бы это было иначе, если бы иероглифы первоначально не имели этого живописательного, вполне наглядного и вполне популярного значения, доступного последнему невежде уличной толпы, то не было бы никакой цели строителям знаменитых памятников, подобных пирамидам и обелискам, назначенных для прославления их дел среди народа, исписывать иероглифами сверху донизу всю наружную поверхность их. Оттого-то и жрецы, которым для разных целей их необходимо было сохранять многие научные, исторические и религиозные тайны в среде своего властвующего сословия, вынуждены были отступить от иероглифической письменности и создать так называемое иератическое письмо, в котором всем понятные житейские предметы иероглифической стенописи были заменены условными знаками, слегка только напоминающими соответствующие предметы; эти условные знаки, разумеется, необходимо было изучать в особых школах и у особых учителей, и такая грамотность делалась, разумеется, монополией немногих, подчас орудием эксплуатации тех, кто ее не знал.

Из этого жреческого, или иератического, письма развилось в течение времени еще более обобщенное народное, или демотическое письмо, гораздо более беглое и простое, соответствующее обыкновенным азбукам других народов. Это буквенное, или демотическое, письмо наполняет собою все, так сказать, светские папирусы, т. е. акты правительственной, торговой и промышленной жизни египтян, где требовалась особенная беглость и быстрота письма, в то время как иероглиф остался языком всенародных исторических и священных памятников, а иератика – письменностью научных и религиозных тайн.

Иероглифы и барельефы, покрывающие собою бесчисленные каменные скрижали, называемые стелами и находимые целыми сотнями в катакомбах, гробницах и храмах Древнего Египта, составляют своего рода многотомную подробную летопись всевозможных событий семейной и исторической жизни египтян. Особые залы наполнены этими стелами. Среди них встречаются молитвы к божествам и восхваление умерших. Знаменитая стела из Карнакского храма XVII столетия до Р. Хр. с восточною образностью и пышностью речи прославляет, например, победы Тутмоса III, этого великого завоевателя Азии, который, по выражению иероглифов, «ставил границы египетского царства там, где ему только хотелось». На некоторых начертаны отрывки из известной «Книги смерти», излагающей все обряды египетского погребения и загробные странствования души. Один из отрывков до такой степени дышит христианским чувством, что его стоит тут привести: «Я снискал себе благодать Божью своею любовью; я давал хлеб голодающему, воду – жаждущему, одежды – нагому; всеми покинутому я давал убежище» и т. д. Тут находится драгоценная хронологическая «таблица Саккары», на которой написаны в последовательности имена 58 египетских царей, вполне соответствующих списку царей жреца Манефона, и знаменитый камень на трех языках, найденный в Саане, известный под именем «Канопского постановления», в котором жрецы, собравшиеся в Канопе, постановили признать божеством только что умершую дочь Птоломея Эвергета, Беренику, и учредить в честь ее новый разряд жрецов-эвергетов. Этот камень послужил чрезвычайно много к уяснению иероглифов.

Бесчисленное множество мелких предметов религиозного и домашнего употребления, зеркальца, гребни, ножи, слезницы, лампочки, талисманы, статуэтки богов и предков, кольца, браслеты, ожерелья, головные уборы и всякие другие украшения туалета, художественно выработанные из драгоценного материала, частью найдены в развалинах домов, а большею частью – опять же в гробницах, которые в древности снабжались всеми вещами, необходимыми усопшему в жизни, чтобы при возвращении души в набальзамированное тело она могла найти около себя все ей привычное и нужное. Эти подлинные документы своего рода былой хозяйственной жизни Древнего Египта и его высокоразвитой промышленности отлично дополняют изучение этой жизни по иероглифам и барельефам и показывают, на какой степени цивилизации стоял этот удивительный народ еще задолго до того времени, когда Библия начертала свои первые страницы.

Целая великая школа скульптуры возросла в древнем Хеми. Музей хранит в себе образцы всех эпох. Некоторые из них просто изумительны по силе и красоте изображения, по необыкновенному знанию анатомии. Все это живые люди, смотрящие из камня, с разнообразным и характерным выражением лица, с строгою правильностью линий. Целое безмолвное население старого, чуть не допотопного, Египта наполняет залы музея. Среди них какой-нибудь библейский фараон Менефта, преследовавший бегущих евреев Моисея и потопивший в Чермном море колесницы свои, является одним из позднейших властителей, ранее которого египетское царство уже насчитывает 19 династий царей и более 3000 лет существования!.. Самая любопытная из статуй – это статуя Хафра, или Хефрена, строителя второй пирамиды, найденная Мариетом на дне глубокого колодца около великого сфинкса Гизы, вместе с несколькими мелкими изображениями того же фараона. Грозный фараон сидит в обычной величественной позе египетских царей, держа в руке свиток, прямо и сурово, не нарушая ни на волос геометрической правильности положения, предписываемого ему уставами религии. Кресло его трона украшено головами льва и двумя растениями, служившими чем-то вроде гербов для Верхнего и Нижнего Египта, которых он был царем, – лотосом и папирусом. Твердый диорит, из которого высечена статуя, еще более усугубляет впечатление царственного могущества этого богатырски сложенного мужа, плечистое и мускулистое тело которого почти свободно от одежд. Отказываешься верить, чтобы такая жизненная правда выражения, такая красота и вместе естественность форм могли быть достигнуты более чем за 4000 лет до Рождества Христова (если держаться исчисления Мариета).

Статуя Хафра, найденная Мариетом

Замечательна и другая статуя такой же глубокой древности, по-видимому, простого египтянина, во всяком случае, частного человека Ра-эль-ке, найденная в Саккаре в гробнице того же имени и вырезанная из одного куска крепкого негниющего дерева. Она темная, как бронза, и удивительным образом нисколько не пострадала от времени, несмотря на целые протекшие тысячелетия; только сломанные ноги ее заменены новыми. Думают, что она изображает собою какого-нибудь «шейх-эль-беледа», деревенского старшину. Дерево было покрыто тонким слоем гипса, раскрашенного под темно-красный цвет тела и под белый цвет коротенькой юбки, прикрывающей до колен его живот. Реализм этой оригинальной статуи, начиная от добродушного выражения сытого, всем довольного лица, до свободной постановки всей фигуры, беспечно подпирающейся длинным посохом, превосходит все, что может представить в этом отношении египетская археология. Впечатление необыкновенной жизненности, которое она производит, усиливается еще тем, что глаза ее смотрят на вас совершенно как живые. В первый раз мне случилось видеть в статуях глаза такого рода. Они обведены вместо век тонкой пластинкой бронзы; белок сделан из матового кварца, а раек (так у автора. – Ред.) из прозрачного горного хрусталя, среди которого крошечный металлический кружочек заменяет собою черное отверстие зрачка. Впрочем, эта статуя подвижного и демократического характера составляет резкое исключение из господствующего типа строго неподвижных царственных фигур музея.

Нужно думать, что уставы жрецов налагали крепкую узду на фантазию и резец художников Древнего Египта, держали их в тесных пределах раз навсегда установленного, ни для кого не нарушимого кодекса правил. Если отступления от них и допускались для простых смертных, то нет сомнения, что изображения богов, царей, полководцев, жрецов были подчинены неумолимой регламентации и обязаны были в точности следовать священным предписаниям религии и общественного приличия. Этим, вероятно, следует объяснять то однообразие и геометрическую правильность в положениях статуй, тот их неподвижный, строго-величественный характер, которым одинаково проникнуты скульптурные произведения египтян самых отдаленных друг от друга эпох, особенно же времен старой империи и славных династий царей-завоевателей 18-й, 19-й, 20-й.

Этот характер торжественной важности и величавой неподвижности, предписанный уставами жрецов для художественного изображения исторических личностей, вполне соответствовал такому же торжественно-важному и строго-формальному распорядку самой живой жизни этих людей, также, конечно, установленному жрецами.

Когда читаешь у Геродота или Диодора описание ежедневного времяпровождения царей египетских, над каждым шагом которых господствовал строжайший ритуал, которые не выходили ни на одну минуту из-под надзора и руководства жрецов и обязаны были самое простое дело своей будничной жизни проделывать в заранее определенный час, по заранее предписанной церемонии, то, право, думаешь, что это жили не свободные живые люди, а механически совершались какие-то религиозные обряды существами, чуждыми всего земного.

Впрочем, нет ничего удивительного, что искусство Древнего Египта, под влиянием религии, приняло этот характер вечного созерцательного покоя.

Вся природа нильской долины и особенное мертвенное однообразие двух пустынь, ее окружающих, пустыни моря и пустыни песков, склоняла человеческое воображение к этому идеалу бесстрастного покоя, к однообразию и неподвижности форм. Суета и движение мимолетной земной жизни человеческой недостойны были резца художника, и только торжественная неподвижность и молчание ожидающей его могилы, этого преддверия нового бесконечного существования на лоне Озириса, способны были вдохновлять его талант. Через это художественные типы египетского искусства приобрели ту долговечность и стойкость, победившую тысячелетия, которые поражают наблюдателя. Раз выработавшись до высокого совершенства линий тела и выражения лица, раз достигнув той степени, за которою осталось только перейти к изображению разнообразного движения жизни и душевной эмоции, скульптура египетская как бы окаменела навеки в предписанных ей ортодоксальных формулах.

Двинуть искусство дальше, привести в движение, в разнородные душевные коллизии строгую неподвижную анатомию египетской скульптуры, сообщить ей прелесть, грацию и разнообразие предназначено было эллинскому миру; всматриваясь в древние статуи Булакского музея, вы действительно чувствуете, что все уже готово для появления Фидиев и Праксителей, что почва завоевана, самое трудное совершено, что вы остановлены здесь в нетерпеливом ожидании неизбежного дальнейшего, перед дверью, которая сама собою сейчас должна распахнуться настежь.

Основной и, так сказать, образцовый характер египетской скульптуры дают статуи так называемой старой империи, т. е. первых династий, предшествовавших завоеванию гиксосов.

Вы сразу узнаете эти статуи: плечистые фигуры с тонко перехваченным и прямо вытянутым станом, согнувшие под прямым углом бедра и колена и под прямым же углом длинные локти рук. Нога словно срослась с ногою, плечевые кости словно приросли к бокам, а вытянутые по бедрам руки – к бедрам. Так тесно и плотно каждый член прикасается к другому, так мало движения во всех этих членах. Вся фигура кажется связанною по рукам и ногам. Лица в статуях старой эпохи все без бород, даже у царей и жрецов, но тип лица вовсе не негритянский, а очень красивый и правильный. На голове огромная копна волнистых, будто завитых, волос, вероятно, заменявших древнему египтянину шапку и вернее всякой чалмы защищавших его от солнечного припека. Цари в высоких громоздких шлемах наподобие кувшинов, с разными боковыми крыльями, затыльниками, наличниками и всякими странными придатками, сообщающими их физиономиям какой-то характерно-египетский и глубоко древний вид. Все они босые и голые, кроме короткой юбочки, прикрывающей стан и ноги до колен. Абиссинские негусы, естественные наследники фараонов, недаром ходят босыми и полуголыми даже и теперь, на рубеже XX столетия. В одной руке у них всегда многохвостая плетка, а в другой – какой-то деревянный крюк вроде короткого жезла, без сомнения, эмблемы отеческого суда и власти.

В статуях и рисунках позднейшего времени цари уже украшаются какими-то искусственными бородами, которые подвешиваются к подбородку в виде густо переплетенных узких цилиндров. Такие же цилиндры, а еще чаще – некоторые подобия рогов подвязываются черною тесьмою к подбородку на статуях и изображениях женщин. Эти рога и цилиндры невольно напомнили мне теперешний обычай египтянок носить на переносице металлические цилиндры, привязанные к голове, и спускать на рот узкий треугольный кусок темной ткани в виде черной бороды.

Пантеон египетских богов очень многочислен. Больших статуй их, однако, далеко не так много, как маленьких статуэток, употреблявшихся в домашнем обиходе вместо наших икон или римских ларов и пенатов и во множестве находимых в египетских храмах и гробницах. Песчаная почва Серапеума Саккары была усеяна тысячами маленьких идольчиков, нарочно разбросанных строителями, с целью освятить место сооружения храма. Песок считался у египтян нечистым предметом, требовавшим предварительного очищения, точно так же, как железо они считали костями злого духа Тифона; оттого в числе египетских древностей вовсе не встречается железных предметов.

Большая часть древних божков, наполняющих Булакский музей, откопаны в Саккаре. Тут и Озирис, с своими сестрами Изидою и Нефтис, и священный черно-белый бык Апис, и Тифон, злой дух пустыни, царь песков, и Анубис с головою шакала, верный, как пес, сторож гробниц, и Тот с головой ибиса, судья мертвых, очищающий землю от грехов, как эмблема его, ибис, очищает от гниющих гадин залитые Нилом долины, и «Маат», «мать живущего», и Неф, душа мира, изображаемая с головою барана, и Пахт, символ пространства с головою льва, и Ра, и Амон, специальные боги солнца, и Атор, богиня-корова, символ изобилия земного, и Себек, бог-крокодил, эмблема всепожирающего времени.

Я вовсе не думаю, чтобы этот детски-наивный пантеон языческих божеств действительно выражал собою истинные основы древней египетской религии. Жрецы Египта были слишком глубокие философы и ученые, стояли слишком близко лицом к лицу с природой и ее великими явлениями, чтобы они могли искренно верить в существование всех этих мелких и многочисленных божеств и с убеждением преклоняться как перед высшими и властительными существами, перед всякими кошками, коровами, птицами, жуками, крокодилами и змеями.

Нет, все заставляет думать, что древние иерофанты Мерое, Мемфиса и Фив, у которых учились мудрости мудрейшие из греческих философов, которые умели создать почти в доисторические времена геометрию, астрономию, механику, которые первые научили людей записывать летописи своей истории и додумались до бессмертия души и загробной жизни, глубоко чувствовали в своем сердце единого Бога, незримого Создателя мира, и поклонялись Его бесконечно разнообразным проявлениям.

Если невежественная народная толпа Египта и иностранные гости его, плохо знакомые с смыслом священных тайн религии, не мудрствуя лукаво, принимали за богов, во всей материальной буквальности, разные теософские эмблемы и символы, стремившиеся уяснить в наглядной и популярной форме, различные духовные стороны и внутренние свойства божественного начала Вселенной, то виною этого вряд ли были великие умы древности, установившие основы ее религий.

Мудрый жрец какого-нибудь мемфисского Серапеума, конечно, не почитал богом быка, которого он кормил и холил и украшал цветами и лентами. Но ему необходимо было в той или другой форме приучить полудикий народ, едва отошедший от образа звериного, с благодарностью относиться к божеству, промышляющему о нем, и потому он символизировал невидимого Творца и Кормильца мира в образе животного, которое как бы наглядно осуществляло собою всю его бесконечную щедрость к людям, которое составляло основную сущность всего их благосостояния и цивилизации. Бык, корова, которыми жили целые тысячи лет сряду пастушеские народы, которые и в оседлом состоянии человечества оставались его верными кормилицами и работниками, бороздя плугом землю, растящую хлеб, питая семьи своим молоком, сыром и мясом, обувая и одевая их своими кожами, доставляя им свои рога для оружий и поделок всякого рода, перетаскивая на своих горбах их повозки, естественно казались самыми верными изобразителями Божией милости к людям, естественно стали видимым символом таинственной и невидимой Силы Небесной и мало-помалу обратились в предметы почитания почти во всех древних религиях мира, в Индии точно так же, как в Египте.

* * *

Самой своеобразною и характерною стороною Булакского музея служат мумии и саркофаги древних египтян. Статуи и боги – общая принадлежность очень многих народов. Мумии – исключительная черта одной египетской цивилизации. Собрание мумий с их деревянными футлярами и каменными гробницами здесь замечательно богатое. Расположены они с особенным смыслом и удобством. Вы можете видеть мумии буквально во всех стадиях их погребения, во всех их состояниях. Одни совсем распотрошены, так что можно анализировать составы, их наполняющие; другие только обнажены, чтобы удобнее было рассмотреть степень их сохранения, третьи увиты, как младенцы свивальниками, и переплетены, как пачки хорошо увязанного товара в свои тонкие и плотные льняные пелены, пропитанные, словно воском, каким-то противогнилостным веществом.

Это увивание полотна набальзамированных тел, имевшее целью устранить их от малейшего прикосновения воздуха, достигло в Египте необыкновенного совершенства. Царственные мумии окутывались в целый десяток пелен, плотно облегавших одна другую: прежде всего набальзамированное тело, освобожденное от мягких легко гниющих внутренностей, даже от глаз и век, покрывалось слоем бальзамической смолы и обвивалось длинными душистыми травами; потом на него клались сложенные в подушечки кусочки полотна, пропитанные смолистым составом, они обертывались целым куском какого-нибудь цветного или белого полотна, потом увязывались сплошь свивальником, потом опять саваном, опять свивальником, и т. д. до последнего наружного покрова, обыкновенно более яркого и богатого, чем другие. На многих из этих пелен или саванов были нарисованы изображения богов и религиозные сцены и находились иероглифические надписи с именами умерших царей и погребавших их великих жрецов. Кроме того, такие же изображения и имена начертывались на золотых или золоченых дощечках, возлагавшихся на грудь умершего под одним из самых нижних покровов. Эти надписи и рисунки дали египтологам возможность вполне безошибочно определять имена мумий.

Мумия Рамзеса II

Последние и, может быть, самые интересные открытия мумий были произведены известным французским египтологом Масперо, который в присутствии хедива Тауфика и каирской знати вскрыл две древние мумии, найденные в саркофагах Фив и хранившиеся в музее под стеклянными футлярами. Одна из них по надписям оказалась мумия славного фараона Рамсеса II, или Сезастриса, XIV века до Рождества Христова, а другая – внука его, последнего великого фараона 20-й династии Рамсеса III. Седые волосы Сезастриса, белые зубы его, цвет кожи и выражение лица – все сохранилось совершенно явственно, несмотря на 33 века, протекших со дня его смерти…

Рамсес III значительно красивее своего деда, лицо его имеет более мягкое и осмысленное выражение, далеко не такое резкое и упорное, как у Сезастриса, уши его не так оттопырены в стороны, а голова и подбородок гладко выбриты, между тем как у столетнего Сезастриса пробивается отросшая седая щетина усов и бороды… Зато и телосложение внука далеко не такое богатырское, как его победоносного деда.

На белом саване, под оранжевым покрывалом Рамсеса III, прочтены следующие четыре строки: «В XIII год и 2-й месяц Шому, в 28 день последнего, первый жрец Амона, царя богов – Пинотмау, сын первого жреца Амонова Пионха, писец храма Сосер-Су-Хонсу и писец некрополя Бутегамон начали убирать покойного фараона Узирмари Миамуна и снарядили его для вечности».

Замечательно, что плечи у мумий так же высоки и широки, как и на гранитных статуях Древнего Египта; но вообще у всех открытых мумий ссохшиеся крючками ноги, тонкая шея, обратившаяся в куриную, и вся вообще скорчившаяся и укоротившаяся фигура, почерневшая от времени и от черной смолы, делают их гораздо более похожими на поджаренные трупы обезьян, чем на величественные останки могущественных царственных мужей.

В музее показывают, между прочим, обнаженные трупы фараона Пинотмау[48] и жреца Нибсони, производящие это жалко-комическое впечатление.

Всматриваясь в них, я проникся невольным сожалением к тщете горделивых человеческих затей. Тщеславное желание охранить свое тело от тления и приготовить его для достойного восприятия воскресшей души – желание настолько могучее, что оно нагромоздило над трупом человека гранитные пирамиды, высотою с горы, и вырыло целые подземные города в недрах скал, по иронии судьбы вызвало, в сущности, только позорную выставку праздному любопытству толпы этих отвратительно съежившихся сушеных обезьян, бывших некогда грозными завоевателями и мудрыми правителями народов, мнивших когда-то скрыть себя на веки вечные в монументальных своих гробницах и саркофагах от святотатственных взоров людей.

Множество мумий, впрочем, не извлечено еще из своих футляров, а покоятся в них. Футляры эти имеют грубую форму мумии, но гораздо больше ее. Голова заметно отделяется от туловища. На крышке футляра рельефно выбит и разрисован или же просто нарисован по возможности верный портрет умершего. Лицо и руки портрета сохраняют свой естественный цвет; у большинства он темно-красный, у немногих – черный. Лицо и руки царских мумий густо позолочены.

Огромное большинство футляров из дерева сухого и тонкого сплошь расписаны пестрыми фигурами и иероглифами и покрыты лаком, который в течение тысячелетий не потерял своего блеска и сохранил без малейшего изменения яркость и колер красок. Обыкновенно футляры покрыты желтым фоном, по которому выведены черною и красною красками и искусною позолотою многочисленные фигуры и надписи. Общее впечатление этой оригинальной живописи напоминает колер и узоры наших русских святонедельных писанок, расписываемых воском. Некоторые футляры, однако, и очень темных тонов. Арабески иероглифов, их покрывающие, рассказывают историю умерших и воспевают им погребальные гимны. Внутри футляры также тщательно раскрашены и расписаны. Кроме мумий, в них еще помещается всякая всячина: папирусы с отрывками из «Книги смерти»[49], заключающие в себе рассказы о загробных странствованиях души, идольчики богов-покровителей, разные любопытные вещи покойного и даже целый запас пищи для него. Тут всякие плоды и зерна: пшеница, ячмень, лен, мак, окаменелые сливы, яблоки, гусиные яйца, мотки ниток, холсты грубые и тонкие, веревки из пальмовых волокон, маленькие стульца и табуретки, плетения из дерева, целое обильное хозяйство, в котором привык вращаться покойник и которое ему может понадобиться при вторичном соединении души с телом. Отдельно сложены кучи громадных курчавых волос, часто завитых в множество длинных косичек наподобие шнурков. Очень может быть, что волосы эти египтяне носили, как парики, заменяя ими чалму. Немногие футляры сделаны из гипса и даже высечены из камня. Эти последние обыкновенно бывают особенно громадны. Но все без исключения, подобно египетским статуям, широки в плечах и узки в стане. Футляр царицы Аа-Готеп, найденный в Фивах, поражает своими колоссальными размерами. Он поставлен в музее стоймя и достигает до потолка. Аа-Готеп, по догадкам Мариета, была матерью Амазиса I, первого царя 18-й династии, восстановителя Египта и освободителя от ига гиксосов. В гробе ее найдено множество драгоценных золотых вещей, составляющих теперь одно из любопытнейших сокровищ Булакского музея и лучше всего характеризующих высокое искусство и цивилизацию египтян того времени.

Я уже видел прежде это редкое собрание в Париже, на Всемирной выставке 1867 года, где оно вызывало всеобщее удивление. Золотой топорик с финифтью, золотой кинжал с мозаикой из черни, бирюзы и ляпис-лазури, множество золотых браслетов, усеянных дорогими камнями, ожерелья в несколько рядов тончайше отчеканенных подвесок, браслеты змеями, все в крупных камнях, золотая диадема в виде листа, кольца, серьги и прочие женские украшения огромной ценности, превосходного и оригинального рисунка составляют главное богатство этого единственного в свете собрания.

Кроме таких чисто светских и вполне домашних вещей, в гробы египтян клались разные священные талисманы, чаще всего изображение жука или скарабея. Жук с кажущеюся смертью его червеобразной личинки и возрожденьем ее в более совершенное крылатое насекомое, всегда служил египтянам символом бессмертия души и новой жизни за гробом. Оттого на всех футлярах мумий, посреди груди, против сердца умершего, обыкновенно изображается жук с распростертыми крыльями, напоминающими христианские изображения крыльев херувима. Часто в середине жука – диск солнца, эмблема верховного бога Озириса, или Амона-Ра. А на некоторых футлярах вместо жука – фигура богини с такими же распростертыми крыльями, вероятно, богини неба, матерински приемлющей к себе душу усопшего. Кроме рисунков, скарабей вытачивался из всевозможных камней, резался из дерева, выливался из бронзы, серебра и золота. Саркофаги наполнены этими скульптурными фигурами жука.

Они там всех размеров, от громадных, великолепно отделанных, до чуть видных глазу; одни – из порфира, яшмы, оникса, бирюзы, ляпис-лазури, другие – из простого гранита и песчаника. На иных, даже самых крошечных, с изумительным искусством начертаны иероглифы; может быть, это амулеты с молитвою, предохранявшею от опасностей, а может быть, просто именные печати. Впрочем, на очень многих жуках прочтены имена известных царей, при которых, вероятно, жил погребенный. Статуэтки других священных зверей и птиц, собак, обезьян, киноцефалов, кошек, ибисов, крокодилов точно так же во множестве попадаются в саркофагах умерших.

Самые саркофаги – это массивные каменные гробы, иногда гранитные и базальтовые, без всяких украшений и надписей, иногда тонко выточенные и отделанные скульптурою, с тяжкими верхними камнями, наваленными на них вместо крыш, которые под силу сдвинуть только целой толпе. В них опускались футляры с мумиями и предметы, сопровождавшие умершего.

В Булакском музее самый разнообразный выбор саркофагов, во множестве наполняющих не только залы, но и дворы его. Это последняя, наружная оболочка тела умерших, запрятанного в десятки своих саванов и потом в непроницаемый лаковый футляр. Саркофаг – уже как бы подвижная каменная пещера для трупа. Но древний египтянин не довольствовался этою переносною пещерою и саркофаг свой еще укрывал в темных недрах настоящих пещер и подземелий, закрывая всякими способами вход в них. Ему все казалось, что он еще недостаточно обеспечил от разрушения дорогой ему прах.

Вся жизнь Древнего Египта, с ее верованиями и молитвами, с ее пантеоном богов и историческими летописями, со всею сложною обстановкой ее хозяйства и общежития, скрылась мало-помалу в эти каменные гробы, вместе с погребенными в них останками человека, и ушла с ними в глухие недра земли, где она пребывала в торжественной тишине многие столетия, пока наконец беспокойный дух европейца не извлек ее святотатственною рукою опять на свет Божий и не прочел ее ревниво скрываемых тайн.

Нужно было крепко верить в то, что это столь тщательно укрываемое мертвое тело, действительно потребуется к жизни, чтобы с такими жертвами оберегать его от позора, расхищения, уничтожения; нужно было поистине всю жизнь свою жить для смерти, чтобы обессмертить себя своими гробницами и в могилах своего народа сохранить отдаленному потомству тысячелетние летописи своей истории. Понятно поэтому, отчего в теперешнем магометанском Египте, отчего на всем Востоке, питомце Древнего Египта и Индии, гроб праотцов, борода предков, до сих пор остаются высшею святынею и торжественнейшей из клятв.