Страна еврейского пленения. – Развалины Бубастиса. – Канал Сладких Вод. – Попытки древних к соединению морей. – Тель-эль-Кебир. – Измалилия. – Борьба воды и песков. – Ночной переход через Суэцкий канал. – Озеро Мензале. – Порт-Саид. – Из истории канала. – На «своем» пароходе.

Из Каира мы хотели пересечь пустыню Египта, чтобы достигнуть Суэцкого канала, этой артерии, по которой влилась в самое сердце дряхлого мира Азии и Африки новая волна европейской торговли и европейской цивилизации.

Теперь уже нет надобности, как во времена Муравьева, садиться на горбы верблюдов и доверять себя сомнительному великодушию разбойничьих шейхов пустыни, чтобы повторить путь, когда-то пройденный народом Божьим, бежавшим из плена египетского.

Теперь весь Нижний Египет прорезан железными дорогами не хуже любой Бельгии, и роль Моисея исполняет повелительная труба паровоза, доносящего вас всего в несколько часов до самых волн морских, что поглотили некогда колесницы нечестивого фараона.

Впрочем, нужно отдать справедливость современным египтянам: железные дороги их настолько скверны, что, пожалуй, фараоновским колесницам нечего им особенно завидовать. Теснота, духота, нечистота невообразимые. Едкая белая пыль, поднимаемая ветром с мягких илистых полей нильского разлива, проникает собою все – диваны и окна вагонов, глаза, уши, носы и рты путешественников. Вы, можно сказать, плывете в этом беспредельном море вонючей белой пыли, набивающей ваши легкие и ваш желудок. Порядки на дорогах самые беспорядочные. Почти никто из служащих не говорит по-французски, нигде ничего не добьешься, азиатская распущенность и невнимание к нуждам публики царит везде. Но страна зато не перестает быть глубоко историческою и глубоко интересною. Мы едем, оставляя вправе развалины Гелиополиса, через области, когда-то населенные евреями Иосифа и Моисея. Около станции Шибин-эль-Канатир нам показали высокие холмы, наполненные грудами развалин. Это Тель эль-Яхудия, «гора Иудеев». В дни македонского завоевания Азии первосвященник Иерусалима Ония построил здесь новый храм, подобный Соломонову, и основал здесь новую еврейскую столицу, вероятно, руководясь древними преданиями, что именно здесь было гнездо библейского жительства евреев. Близкое соседство Гелиополиса, в храмах которого, по еврейским преданиям, учился Моисей, подтверждает это предположение. В окрестностях Ониева города было построено впоследствии еще несколько еврейских городов, которые существовали до самых времен христианства.

Раскопки, сделанные в холмах Тель эль-Яхудии, открыли много любопытного: остатки богатого дворца, драгоценные камни, мозаики, камни с иероглифами и барельефами из времен Рамсеса II.

Мы встретили еврейские развалины и еврейские предания еще гораздо далее, по той же железной дороге, уже проехав Загазиг. Около станции предполагается археологами место библейского города Рамсеса, по имени которого в дни Моисея часто называлась вся египетская область Гошен, обитаемая тогда евреями. Рамсес был средоточием этой области, и из него-то израильтяне двинулись в свой самовольный поход через Чермное море, в страну обетованную.

В развалинах предполагаемого Рамзеса также найден камень с именем Рамсеса II. Такою седою древностью дышит эта дряхлая страна, и так еще живучи в ней ветхозаветные предания.

На раскопках Телль эль-Яхудии в 1887 г.

Загазиг составляет важное перепутье египетских дорог. Он стоит на скрещении нескольких железнодорожных линий: каирской, суэцкой, александрийской и майсурской. Кроме того, он в самом узле сближающихся здесь друг с другом старых каналов, разносящих по Нижнему Египту воды Нила. Пелузийский рукав Нила, имевший такое значение в древности, как обычный путь сообщения Средиземного моря с Красным, проходит в ближайшем соседстве с Загазигом под самыми развалинами некогда славного Бубастиса. Канал Таниса проходит прямо через Загазиг, канал Моисея несколько западнее его, сообщаясь с ним короткою ветвью. Оттого Загазиг сделался теперь торговым центром всей окрестной местности и обратился в приличный городок, насчитывающий в себе порядочное количество комфортабельных домиков.

В Загазиге же и единственный буфет, в котором можно поесть по-европейски и выпить стакан вина, без чего путешественник поистине пропал бы от голоду и жажды, пока добрался от Каира в Измаилию. Загазиг таким образом унаследовал в некотором смысле славу древнего Бубастиса, развалины которого хорошо видны из него. Египтяне называют его теперь Тель-Васта, как он именуется и на иероглифах, а коптское имя его Пубаст напоминает другое древнее название его Пибесет, под которым он упоминается в Библии. При великих царях завоевателях Египта, Рамсесах и Тутмосах, Бубастис был уже значительным городом, а при царях 22-й династии он стал даже столицей обоих Египтов, Верхнего и Нижнего, соединенных под властью фараонов.

Геродот посещал Бубастис и оставил нам подробное описание его великолепных храмов. Археологи, его раскапывавшие, разыскали остатки их и прочли на них имена древних славных фараонов, между прочим, и неизбежного Рамсеса II, Сезастриса греков.

Уже по возвращении своем в Россию прочел я на днях известие о крайне интересных открытиях, сделанных за счет известного общества Egypt Exploration found Эдуардом Навилем в развалинах Бубастиса. Он откопал из-под мусора громадный храм с залами, колоннадами, статуями, барельефами, основанный еще царями XII династии, но, по-видимому, служивший своего рода историческим музеем для многих династий фараонов. Самые редкие и самые поэтому драгоценные памятники новооткрытого храма – это статуи черного гранита из эпохи гиксосов, царей-пастухов, завоевавших Египет еще до времен библейского Иосифа и оставивших по себе очень мало следов в археологических памятниках.

Абу-Хаммад – последняя станция на границе Дельты, на пороге пустыни. Перед этим мертвым морем песков остановился бы и дерзкий паровоз европейца, которому так же, как и живому человеку, нужно есть и пить, если бы не канал Сладких Вод, прорезывающий своею живительной струей, будто питательной артерией, безжизненную пустыню. Канал Сладких Вод идет из Каира на северо-восток к Тель-эль-Кебиру и тут резко поворачивает прямо к востоку, к Измаилии, ближайшему порту Суэцкого канала. Не доходя одной станции до Измаилии, у Нефиша, он отделяет от себя длинную ветвь на юг к городу Суэцу, в самую пазуху Красного моря. Таким образом наполняются пресною водою все побережные местности Суэцкого канала и все станции железной дороги, возникшие среди пустыни. Пока не было выполнено это громадное предприятие и вода Нила не дошла до песков Суэцкого перешейка, невозможно было думать ни о каких работах по прорытию славного морского канала, соединившего наконец через столько тысячелетий разобщенные океаны Европы и Азии и порвавшие на пользу корыстной Европы вековечную связь двух старых материков Древнего мира.

Радостная зеленая жизнь ворвалась в унылую желтизну песков вместе с этой голубой кровью Нила, и цветущая полоса земли протянулась, будто спасительный мост через пучину смерти, от окраин старой населенной долины к берегам новорожденного морского канала.

По южной окраине сладководного канала разбросаны деревеньки, зреют поля, зеленеют сады, даже редкие пальмовые рощицы. К северу от него дышит сплошным безбрежным океаном – желтая пустыня с своими зловеще надвинутыми холмами песков, будто передовыми редутами беспощадного врага.

Чем дальше несется паровоз, тем жальче и скуднее с каждым шагом делается эта узенькая полоса жизни, смело вонзающаяся в недра отовсюду охватившей ее безмолвной могилы. Только берега тесного канала борются до последнего конца и не отдают своей зелени иссушающему дыханью песков. Людские жилища начинают попадаться уже как редкость, робкими и слабыми починками, затерянными в пустоте.

Где только не иссякающая нильская жила нальет маленькое озерцо, оживит вокруг себя знойную почву, там сейчас куча курчавых деревьев, огород и поле, там сейчас волы и верблюды на зеленых лужайках, сейчас дымки человеческого жилья, спрятанного в пальмах, сейчас и станция железной дороги для передышки страждущего путника. Порою даже белый треугольный парус лодки вырежется на голубом фоне канала, пробираясь с самоуверенным терпением по этой водной ленточке, выкопанной руками человека. С радостной гордостью я смотрел на это торжество человеческого духа, сумевшего победить природу в самых непобедимых проявлениях ее. Но победу эту слишком близоруко приписывать только нашей современной науке, нашей европейской цивилизации. Нет, история Египта лучше всего убеждает, как давно человек научился бороться и побеждать, и достигать колоссальных результатов с самыми, по-видимому, скудными средствами борьбы.

Мысль о соединении Средиземного моря с Красным, о свободном проходе кораблей из Европы в Аравию и Индию, зародилась еще у старых фараонов Египта, и уже за несколько столетий до Р. Хр. фараон Нехао и даже ранее его Рамзес II обратили в соединительный канал самый восточный из всех рукавов нильской Дельты, Пелузийский, проведя из него воду искусственным каналом от Бубастиса до заливов Красного моря. Вообще фараоны, даже более древние, чуть еще не в доисторические времена, избороздили каналами египетскую низменность, столько же для осушения ее после разливов Нила, сколько для орошения полей, оживления мертвых песков и сообщения жителей; громадные хранилища вод, целые искусственные озера были устроены ими в необходимых местах, и гидротехника доведена до высокой степени совершенства еще за несколько тысячелетий до того, как впервые появилось имя грека и римлянина, мнимых родоначальников европейского образования.

Строительство Суэцкого канала

Остатки древних каналов Египта до сих пор хорошо заметны, и некоторые из них еще продолжают служить по-прежнему. Предание указывает на каналы даже от времен Моисея, выкопанные руками порабощенного народа израильского. Так называемый Вадиканал (канал долины), идущий от Бубастиса или теперешнего Загазига к Суэцкому каналу, послужил главною основою и руководящею нитью для проведения нового канала Сладких Вод, который только продолжает и дополняет его.

Красное море в прежние времена врезалось гораздо глубже в материк Суэцкого перешейка, чем теперь, и так называемые Горькие озера, находящиеся теперь среди песков пустыни между городами Измаилией и Суэцем, не что иное, как былые заливы Красного моря, мало-помалу отрезанные от него постепенными наносами песку. Это, без сомнения, был тот самый залив Гелиополиса, куда старые фараоны Египта и цари Птолемеевой династии направляли своими каналами воды Нила и корабли Александрии. Холмы Серапеума и Тулума, которые путешественник посещает на берегу Суэцкого канала в том месте, где он прорезает Горькие озера, по всей вероятности, хранят в себе развалины этого древнего города египтян, когда-то стоявшего на берегу Красного моря, а теперешнее озеро Тимза у Измаилии, ставшее одним из главных звеньев Суэцкого канала и называемое по-египетски озером Крокодилов (Вахр-эль-Тимза), несомненно, служило в древние времена для отвода слишком сильных разливов Нила посредством того же канала Вади.

Судно в Суэцком канале. Фото братьев Гонзаки

Соединение Средиземного моря с Красным было таким важным вопросом в жизни Древнего Египта, что даже завоеватели его считали своею первою обязанностью обновлять и усовершенствовать этот торговый путь. Об этом хлопотали не только просвещенные Птолемеи, но даже персидские цари, подобные Дарию. Римский император Траян провел новую соединительную ветвь от самого Каира, тогдашнего нового Вавилона. Даже степной варвар, уничтоживший библиотеку Александрии, арабский халиф Омар, и тот заботился о возобновлении канала, соединявшего два египетских моря, и посылал через него своим голодающим соплеменникам Аравии корабли с хлебом.

* * *

Три станции железной дороги, вместе с тем три решительные битвы последней египетской войны с англичанами.

Абу-Гамед, Тель-эль-Кебир – все слишком еще живые воспоминания. При Тель-эль-Кебире кладбище убитых английских воинов. Невдалеке разбросаны разоренные теперь бараки и глиняные землянки нестройных полчищ Араби-паши. Линия укреплений его тоже видна на большое протяжение. Они тянутся через песчаную степь, гладкую, как ладонь, ничтожные рвы, жалкие, наскоро набросанные валики. Ни малейшего бугорка не попадается на глаза ни вправо, ни влево. Где же, думаешь, эти прославленные английскими газетами, неприступные твердыни, сокрушенные британским геройством? Это скорее окоп какого-нибудь цыганского становища, чем серьезные военные сооружения; взять их приступом для регулярной армии европейского государства такой же вздор, как разогнать штыками с открытой площади толпу черни, вооружившейся палками.

Мы с искренним недоумением созерцали эту комическую иллюстрацию к недавним торжественным реляциям о военных подвигах Альбиона.

Впрочем, Араби-паша не оставил по себе в Египте особенно доброй памяти. Его обвиняют в легкомыслии и бездарности. В народе он совсем непопулярен. Репутация его была, очевидно, вздута и лопнула как мыльный пузырь.

Миновали Махсаму – «город Рамзеса», миновали Нефиш, откуда поворачивают на юг, к городу Суэцу, и железная дорога, и Сладкий канал. Вот уже вдали засверкало и дохнуло на нас давно желанною прохладою озеро Тимза. Вот мы, наконец, и в Измаилии. Дневной жар еще не схлынул вполне, но уже тут совсем другой воздух, совсем другой мир. После томительного переезда через унылое море горючих песков, зеленый оазис Измаилии, приютившийся, как корзина весенних цветов, на берегу канала, льющего прохладу, полного движения и жизни, производит радостное впечатление. Недавно еще тут было такое же непочатое царство песков, такое же безмолвие могилы, как и везде кругом. Но здесь свил свое временное гнездо знаменитый француз, совершавший свое мудреное дело, и уголок этот сразу переменился. Домик, где жил когда-то Лессепс[50], тонет в роскошном саду. Сады и цветники тут везде. С помощью плодотворящей воды Нила пустыня обратилась здесь в земной Эдем. Хорошенькие европейские домики маленького городка заманчиво выглядывают из своих зеленых корзин. Тут уже и торговля, и комфорт всякого рода, и тесное общение с Европой. Поток европейской торговли безостановочною волною протекает мимо этого берегового городка, едва только родившегося на свет Божий, и сулит ему впереди надежную будущность. Мы спустились пешком через тенистую аллею, к пристани города, отдохнули там в небольшом кафе, где можно найти вино и пиво и всякие прохладительные пития.

Могилы британских солдат, убитых во время сражения возле станции в Тель-эль-Кебире

Почти сейчас же отходил в Порт-Саид крошечный почтовый пароходик египетского правительства – «Розие Едур-Неппе» – единственный из всех кораблей мира, имеющий право ночного прохода через Суэцкий канал. Все остальные корабли и пароходы, застигнутые ночью в канале, обязаны стать на якорь у берега и ждать света. Иначе невозможно было бы избежать опасных столкновений при необыкновенной узости многих мест канала. За два места 1-го класса с нас взяли 47 франков без стола и притом без всяких билетов, прямо в руку, плата довольно высокая для короткого расстояния. Но так называемые droits, т. е. пошлины, взимаемые с каждого судна Суэцкой компанией, настолько ужасны, что пока нет возможности установить более дешевое сообщение. С русского парохода, отвозившего англичанам в Суаким наших серых волов, содрали, например, 9000 рублей (по нашему курсу) за одно только право прохода через канал, между тем как сам пароход взял всего за фрахт от Одессы до Суакима 18 000 рублей.

* * *

Маленький пароходик наш не дрогнет, прорезая волны этого маленького морского пролива, созданного руками человека. Только брызги его колес обдают нас приятным мелким душем. В Тимза, этом былом «озере Крокодилов», теперь отдыхают на приволье, вместо далеко ушедших отсюда кровожадных гадин, корабли и барки торговцев. Это просторное озеро собственно и составляет собою настоящую гавань Измаилии. Сам канал мне показался очень узким, много уже наших больших рек – Днепра, Дона, Волги. Он идет прямо, как стрела, и с обоих берегов осажден песчаными курганами, вовсе недвусмысленно надвинувшимися на него справа и слева. Пустыня словно знать не хочет о дерзком нарушении человеком ее вековечных прав и двигает по-прежнему по прихоти ветра горы своих сыпучих песков. Этот узенький, чуть приметный рубец, с такими усилиями прорезанный человеком на ее широком лоне, не останавливает и не пугает ее. Она с каждым днем все более и более заносит его своими песками, и если ей дать волю хотя бы на один только год, то, конечно, человек не увидел бы даже слабого следа от всего этого изумительного создания его гения и настойчивости. Опять на месте искусственно созданного пролива, кишащего теперь кораблями всего мира, воцарилась бы безмолвная мертвенность пустыни, и дряхлая Африка опять, как встарь, подала бы руку своей вековечной соседке – Азии – и слилась бы с нею грудь с грудью на знойном ложе песков.

Египетский солдат из Бишарина верхом на верблюде.

Фото братьев Гонза

Пески неудержимо ползут, летят, сыплются и с востока, и с запада, с пустынь Африки, и с пустынь Азии, навстречу друг другу, вдогонку друг за другом, заливая своими неисчислимыми сухими волнами жалкие струи узкого водного русла. С обоих берегов канал заносится и мелеет так быстро, что самые энергичные меры защиты не успевают отражать от него этого безостановочно напирающего врага. Вдоль всего канала мы встречали вытянутыми у берегов множество огромных землечерпательных машин, так называемых здесь dragues, которые тоже безостановочно, день и ночь, глотают со дна канала песчаную и илистую кашицу, что ежедневно затягивает его, и изрыгают ее потом бесконечными цепями кадушек, то и дело ныряющих и выныривающих из воды. Но, как ни работают эти громоздкие драги, как жадно ни пожирают они, песочный кисель все больше наплывает и густеет вокруг берегов, и для прохода кораблей остается только обозначенный плавучими бакенами узкий средний фарватер канала.

Песчаные холмы берега во многих местах обсажены кустарниками, огорожены плетнями, чтобы предохранить их от обвалов и осыпей, чтобы связать корнями растений зыбкую почву. Но все это как-то не прививается здесь, все и затевается робко, отрывочно, наполовину, словно сами те, кто задумывал эти меры борьбы, не верили в них. Всесилие необъятной пустыни, царящей тут везде кругом, кажется непобедимым; одно легкое всколыхание безбрежного океана песков – и все жалкие насаждения человека покрываются выше макушек. А тут еще помогают самые воды канала. То и дело они выгрызают куски берега и заливают сами себя песчаными осыпями. Между водой и песком, между пустыней и морем, тут идет нескончаемая война. Вода обрушивает песок, разбивает защищающие его плотины – песок засыпает воду, затягивает ее мелями. Кто победит? Вот вопрос, в котором вся судьба великого предприятия. Оно кажется гениальным, грандиозным, новым чудом света своего рода, когда о нем думаешь, не видя его в глаза. Но, когда смотришь на него в его живой обстановке, в грозных объятьях удушающей его беспредельной пустыни, этот знаменитый канал, разделивший материки и соединивший океаны, кажется каким-то жалким рвом, осужденным на скорую погибель.

А все-таки приятно нестись на всех парусах по этой узкой водной дороге, прямой, как людная улица столицы, впивая радостною грудью ласково обдувающий вас северный ветер, который гонит к вам из Средиземного моря, навстречу волнам и кораблям Индийского океана свои гряды волн и свои станицы кораблей.

Большие корабли, острогрудые, с высокими, как крепости, железными корпусами, проплывают мимо вас, кажется, над самою головою вашею, окутывая вас своею тенью, будто стаи морских чудовищ, и из-под растянутых белых тентов их смотрят на вас сверху, как с высоты птичьего полета, загорелые, потные от жару, лица истых моряков, англичан, голландцев, итальянцев, с закинутыми на затылок шляпами, в белых, настежь расстегнутых рубахах. Они с равнодушным терпением отправляются жариться целые месяцы на тропическом солнце, в какой-нибудь Сингапур или Гонконг, развлекая себя только одними этими мимолетными встречами чужих кораблей.

Стоянка кочевников на Синайском полуострове. Фото середины XIX в.

В некоторых местах узкая лента канала расширяется в особые просторные бассейны, назначенные для пристанища кораблей, называемые здесь gares. В каждой такой gare, или станции, если хотите, – столбы для привязи кораблей, маленькая фактория с удобным причалом для судов и с громадным флагштоком для наблюдения и сигналов. Тут можно запастись углем и кое-какими нужнейшими припасами для плавания. Но наш пароходик не заходил никуда и несся себе безостановочно вперед, пыхтя и свистя своею машиною, фыркая и брызгая своими колесами.

Суэцкий канал – это Босфор своего рода; Босфор еще большего значения, чем подлинный, по важности своего положения, по своим политическим и торговым интересам. Зато пейзаж его уже слишком мало напоминает чудные берега Константинопольского пролива. В смысле красот природы это два противоположных полюса. Тот прихотливо извивается между своими крутыми живописными берегами, окаймленный городками, замками, виллами, садами и рощами, полный поэтических легенд древности и исторических воспоминаний, а этот прорезает прямою прозаическою стрелою, как рельс железной дороги, однообразную равнину песков, без зелени, без поселений человека, даже без одного выдающегося бугорка, лишенный всякого ореола поэзии, всяких теней прошлого, дитя вчерашнего дня, создание инженеров и банкиров, холодного расчета науки и биржи.

Справа нас долго провожает туманно-синий хребет далекой громадной горы, похожей на спину прилегшего к земле медведя. Это Синай, первый форпост Азии, передовой маяк древних христианских святынь среди разбившегося кругом беспредельного моря мусульманства.

На вечерней заре он казался особенно красив, проступив насквозь знойным розовым светом, залившим все горизонты, в котором, казалось, растопились, как в расплавленном докрасна серебре, даже безжизненные пески Аравии.

* * *

Великолепная звездная ночь упала на нас быстро и неожиданно, как всегда бывает на юге. Небо ушло гораздо выше, чем у нас, в наших сереньких горизонтах Севера, и засверкало такими частыми, такими яркими и жаркими звездами, каких мы никогда не видим у себя дома. Они рдеют и трепещут там, наверху, будто чьи-то страстные глаза, бесчисленные, кишащие друг над другом целыми безднами.

Публика наша разбрелась в каюты или отдыхает на палубе, и только мы молча наслаждаемся еще малознакомою нам чудною картиною ночи.

Пароходик бежит стремглав, будто живое разумное существо, без матросов, без капитана, словно сам отыскивая свою дорогу. Только из заднего уголка кормы зоркий глаз одинокого безмолвного кормчего пристально впивается в фосфорические туманы ночи, и его привычная рука чуть заметным поворотом колеса уверенно направляет этот прямой и твердый, как полет стрелы, бег нашего кораблика.

Эта африканская ночь на рубеже трех частей мира, откуда я одним взглядом окидывал провожавшие меня материки Азии и Африки и поджидавшее меня впереди европейское море, наполняла мою голову роем мыслей и мечтаний, мелькавших и путавшихся друг с другом, как звезды там, наверху.

Эта водная грань, разделившая два мира, была вместе с тем и поворотною гранью в моем путешествии. Я оставлял за собою дряхлое и мрачное язычество Египта и готовился теперь вступить в светлые области евангельских воспоминаний и поэтических легенд Библии. Старая цивилизация первобытного человечества с ее угрюмыми гигантскими памятниками, с ее культом могил, уходила позади меня во мрак ночи, и я теперь охвачен волною смелой жизненной цивилизации современной Европы, вечно движущейся куда-то вперед, вечно ищущей, борющейся, побеждающей. Я проношусь на крыльях пара в волны Эллады и Крита через те самые пески, по которым блуждали некогда сыны Иакова, где шагали верблюды амалекитянских купцов, увозивших проданного Иосифа. Я в области чудес иного рода, не уступающих чудесам древности. Моисей раздвинул жезлом волны моря и провел по дну его свой народ, а гений Лессепса раздвинул от века сросшиеся материки земли, разлучил Африку с Азией, и провел корабли целого мира через сердце пустыни, из таинственных далеких берегов Офира и Индии, к древним центрам эллинской и финикийской торговли. Новая цивилизация создала в этом канале памятник себе, вполне достойный ее христианских и гуманных задач. Вместо гранитных глыб, уходящих под облака, воздвигнутых ценою страданья и рабства многих тысяч, на костях этих тысяч, ради суетной славы одного, вместо всех этих мрачных памятников смерти, она оставляет по себе «чудо света» совсем другого рода, разносящее довольство по всем странам мира, дающее заработок тысячам людей, все посвященное жизни, а не смерти, широкому будущему целого человечества, а не прошлому одного лица.

Пароход наш то и дело пробегает мимо дремлющих на якорях пароходов и неуклюжих арабских «дагабий». Все они сдвинулись к берегам, оставив для свободного прохода узенький фарватер. Черная путаница их мачт и веревок с едва мерцающими, словно полусонными фонарями, подвешенными к реям, вырезается на звездном небе какою-то фантастическою гигантскою паутиною и опрокидывается целиком в темные омуты канала.

Громадные землечерпальные драги с множеством фонарей, которыми увешаны они со всех сторон и на всех высотах, со зловещими силуэтами своих снастей кажутся в этой темноте многоглазыми сказочными чудовищами, притаившимися в своем ночном логовище. Каждый раз, приближаясь к пустынной береговой стоянке, потонувшей во мраке, наш несущийся пароход испускает отчаянный свист, будто предсмертный вопль погибающего. Но «тара» не отвечает никаким сигналом, и пароходик, не останавливаясь, летит далее.

Торжественное открытие Суэцкого канала, 1869 г.

Мало-помалу к нам стали присосеживаться и другие путешественники. Парадная публика парохода была немногочисленна: рыжий самодовольный англичанин, весь в белом, в белом шлеме, даже в белых туфлях, небрежно опоясанный турецким поясом, бесцеремонно растягивавшийся на палубе во всю длину своего роста, бесцеремонно спускавшийся в кают-компанию мимо лестницы; француз-архитектор, отправлявшийся в Палестину, совсем уж не по-республикански величавший себя на карточках «architecte-ingénieur, diplomé par le governement»[51], да семья багрового толстопузенького итальянца, типичного представителя левантинских коммерсантов. Жена его спала в кают-компании, раскинувшись немного уж слишком по-южному, вместе с своим упитанным сынишкой, баловником и крикуном, а сам почтенный потомок римлян, пребывавший по южной простоте en manches de chemise даже в присутствии дам, с страстным увлечением и жестикуляцией итальянца декламировал мне разные политические и экономические филиппики против грехов своего римского правительства. Он ругал все и всех, и короля Гумберта, и Криспи, и англичан, и Лессепса. После открытия канала, когда ушли отсюда жившие здесь 15 000 рабочих, толпы инженеров и подрядчиков, заработки совсем остановились. Измаилия заглохла, Порт-Саид падает с каждым днем. А тут еще это глупое правительство затевает всякие вздоры, Массовы, военные экспедиции. Итальянцам не нужна ни Массова, никакие колонии. В Италии и без них довольно места. Вместо того чтобы гонять людей по Австралиям и Африкам, правительство сделало бы гораздо лучше, если бы все миллионы, которые оно тратит на колонизации и эмиграции, употребило бы на развитие промышленности в самой Италии, где теперь пустуют целые прекрасные провинции. Англичане почему-то особенно пришлись не по вкусу итальянскому негоцианту, и ради них он даже с некоторым уважением поминал силу и богатство нашей варварской Руси, о которой, впрочем, он имел такое же смутное представление, как о жителях Луны. Белый англичанин лежал навзничь рядом с нами, выпучив глаза вверх, но даже и бровью не повел при самых раздражительных выходках горячего итальянца насчет его родного Альбиона. «Je suis libre! Je dirai ma chose à mon roi même!»[52] – кипятился сам перед собою жирный левантинец, словно в оправдание своих вызывающих суждений о ненавистных ему британцах.

Когда он говорил, мне пришло в голову, что с прорытием Суэцкого канала торговое главенство в Азии и Африке неминуемо должно бы было перейти опять в наследство тем народам, в руках которых оно некогда было и у которых отняло его потом открытие Америки и Атлантического пути кругом Африки. Удивительно в самом деле, как мало поняли это, как мало подняли свои морские и торговые силы все эти старые морские державы – Италия, Греция, Турция. Удивительно, как мало воспользовалась и как мало одушевилась этим в высшей степени счастливым для нас событием и наша великая родина с ее замкнутыми морями, с ее превосходными южными портами. Неужели ж и в самом деле Англии удобнее торговать из-за океана, из-за далеких морей с нашими ближайшими соседями, чем нам самим?..

* * *

Озеро Мензале давно уже охватывает нас своею прохладною и влажною атмосферою, отделяясь от канала чуть заметною нитью плотин. Ветер с моря все свежеет. Огни Порт-Саида мелькают беглыми звездочками в какой-то еще очень смутной дали. В темную ночь на ровной поверхности вод их видишь очень издалека. Озеро Мензале – громадная лагуна, которую некогда налили в своем устье старые рукава Нила – Таниский, Пелузийский и другие. Они нанесли песков из глубины африканских пустынь и сами себе загородили дорогу к морю песчаными отмелями, косами, перемычками, совершенно отделившими образовавшееся озеро от волн моря. Суэцкий канал Лессепса прорезал это болотистое озеро близко к восточному берегу его, но все-таки посередине, так что оно охватывает его и справа, и слева.

На берегу узкой и длинной косы, служащей для озера Мензале природною плотиною, отделяющею его от моря, у самого устья канала возник новый город Порт-Саид, теперь входной ключ в Египет, Аравию, Индию, названный в честь Саида-паши, первого хедива, разрешившего в 1854 году Фердинанду Лессепсу прорытие канала. Интриги и вражда англичан к предприятию гениального француза были так сильны, что турецкий султан отказался утвердить договор хедива с Лессепсом. Лорд Палмерстон стоял во главе его противников. Как английский патриот, он имел к тому много оправданий. Действительно, по расчету человеческого благоразумия и с точки зрения английских интересов, прорытие Суэцкого канала должно было нанести английской торговле и английскому влиянию непоправимый ущерб. Не говоря об Италии, Греции, Турции, самая опасная морская соперница Англии, смелая и богатая Франция, делалась естественною хозяйкою ближайшего пути в Индию, естественным покровителем и эксплуататором Египта.

Если последующие события не оправдали опасений лорда Палмерстона, если Суэцкий канал попал почти всецело в руки англичан, скупивших главную массу его акций, а Египет стал своего рода провинциею Англии, то это только доказывает необыкновенную практичность духа англичан и их непобедимую настойчивость в торговой и политической борьбе, которая везде и в других местах, в Северной Америке, как в Индии, окончилась в свое время совершенным уничтожением соперничавшей с ними французской власти и французского влияния.

Однако Лессепс оказался также человеком английской настойчивости. Несмотря на все противодействия английского и турецкого правительства, он объявил подписку на акции Суэцкого канала и сумел завоевать себе доверие европейских капиталистов.

В 1860 году Саид-паша добрал последние акции компании, оставшиеся непроданными. 25 апреля 1859 года Лессепс уже торжественно приступил к первым работам.

Египетский хедив обязался доставлять ему, между прочим, по 20 000 рабочих-феллахов по обязательному наряду из разных областей Египта. Голые руки этих феллахов и их деревенские кирки провели первую борозду будущего пролива и положили основу его дальнейших работ среди лишений и опасностей безлюдной пустыни. Но уже в 1863 году новый хедив Измаил, под давлением англичан и султана, верховного главы Египта, отказался от тяжкой барщины, и работы по устройству канала готовы были прекратиться навсегда. Это роковое положение дел вызвало еще более энергии и одушевления в Лессепсе и его сторонниках. Талантливые французские инженеры, работавшие с ним, создали новые остроумные машины, которыми с громадною выгодою были заменены человеческие руки, и работа закипела еще гораздо успешнее. 17 ноября 1869 года канал был уже открыт для торговли. Тогда и англичане, поносившие смелое предприятие Лессепса как «пустую затею легкомысленного энтузиаста», поняли все великое значение нового морского пути, сократившего им на 5000 миль дорогу в Индию, и раньше других поспешили воспользоваться им. Первая проходная пошлина была взыскана компанией с английского корабля! Они потратили на этот канал менее, чем кто-нибудь, не только денег, но даже простого платонического сочувствия, и, как всегда, как везде, взяли с него львиную долю прибыли. Напротив того, несчастный Египет, не жалевший ни людей, ни земли, ни денег, разоривший себя почти стомиллионным долгом ради этого славного мирового предприятия, не выиграл в нем, кажется, ровно ничего. Европейская торговля, направлявшаяся в его порты и неизбежно задерживавшаяся в его пределах, требовавшая на всяком шагу посредничества его населения, стала пробегать мимо его, только попутно заходя в Александрию, и хотя близость такой мировой дороги, разумеется, отразилась на сильном развитии египетской промышленности, но промышленность эту, как и надо было ожидать, захватили в свои руки гораздо более богатые и гораздо более предприимчивые европейцы, для которых Египет сделался теперь самою привлекательною ареною для взаимного состязания. Вопрос был только в том, кто успешнее наложит на него свою грабительскую длань, и будущее ответило на этот вопрос скорее, чем можно было ожидать. Самою ловкою и самою дерзкою рукою, разумеется, оказалась рука англичанина, этого заматерелого, всесветного эксплуататора земель, морей и народов.

* * *

Мне казалось, что какая-то многочисленная огненная флотилия уже давно преграждает нам путь впереди. Это были огни Порт-Саида, тонувшие во мраке ночи. Все чаще и чаще начинают вырезаться на ее смутном фоне темные силуэты домов, тускло освещенных фонарями. Вот, наконец, и набережная, с целою вереницею огней. Ночь уже глухая, и ни одного экипажа на пристани. Какие-то подозрительные туземцы предлагают нам свои услуги – проводить до гостиницы. С чемоданами и мешками своими мы тащимся за ними по опустевшим улицам. А в ресторанах, театрах, кафешантанах еще кипит жизнь, волнуются толпы народа, ярко горит газ.

Этот своеобразный город, созданный будто волшебством волею человека на пустынной отмели моря, не имел под собою ни земли, чтобы стоять, ни воды, чтобы пить. Вода дана ему тоже искусством человека. В Измаилии мы видели целое сооружение, посредством которого вода Сладкого канала идет, гонимая насосами, по системе подземных и подводных труб вдоль морского канала до улиц Порт-Саида. В каждой береговой станции канала устроены фонтаны и хранилища этой сладкой воды, а через каждые 2¹/₂ мили она сама собою наполняет особые бассейны, служащие всем доступным благодетельным даром для людей и животных этой задыхающейся от зноя местности.

Порт-Саид в 1880 г.

Городское общество, как везде на юге, только начинает здесь жить с закатом солнца. Из открытых окон вырываются на улицы рулады теноров и отчаянные взвизгивания дешевых примадонн, взрывы аплодисментов и крики браво. Странное впечатление производят эти звуки легкомысленного человеческого веселия после торжественного безмолвия пустыни и черной ночи, сквозь которые мы так долго ехали, охваченные их мрачным величием.

Неопрятная и дорогая гостиница с скверною прислугою и самыми бесцеремонными обычаями отворяет перед нами свои корыстно-гостеприимные двери, и кровати под мустикерами[53] ждут нас, усталых и разбитых, на свои мирные ложа.

* * *

Утром мы обежали весь Порт-Саид. Узкая коса была слишком тесна для нового центра торговли, поэтому необходимо было устроить ему искусственный пьедестал. Земля, вынутая из канала, очень кстати наваливалась между каменных стен, и таким образом получился прочный материк для набережных, улиц и площадей нового города.

Брекватер в полмили длиною защищает от морских волнений вход в гавань Порта-Саида и вместе с тем и Суэцкий канал от размыва его берегов ударами волн. У ног Порт-Саида канал этот, имеющий вообще в ширину немного более 300 футов (328), а в каменистых местностях – даже менее 200 (190), расширяется едва не до 1000 футов, и этот-то просторный бассейн составляет гавань Порт-Саида. Набережная его – любимое гуляние жителей и туристов. Тут все встречаются со всеми. Тут лучшие дома города и все его главные учреждения. Что ни дом, то агентство, контора, комиссионерство, депо, бюро, магазин, кофейня или таверна. Тут нет ничего, чуждого торговле или мореплаванью. Город вчерашнего дня, без преданий и поэзии, город азартных торговых оборотов и корыстной суеты. Такие города мне не по сердцу, и я мало интересуюсь ими.

Мы накупили себе множество фотографий Египта, показавшихся нам дешевле каирских, и поспешили на «свой» русский пароход, которого давно уже нетерпеливо ждали. Он должен был привезти нам из Александрии, по обещанию тамошнего любезного агента Русского общества, покинутый нами в Александрии наш тяжелый багаж, необходимый для долгого палестинского странствования.

Мы попали на пароход прямо к завтраку, и милейший капитан наш, истинно русский и по фамилии, и по физиономии, гостеприимно усадил нас в собравшуюся компанию, которую он оживлял своею веселою общительностью и своею добродушною простотой. Несколько часов пришлось еще простоять на рейде, комфортабельно сидя под прохладным тентом за стаканами родного крымского вина, любуясь пестрою суетой гавани.

Мимо нас то и дело продвигались еще не успевшие отряхнуть с себя праха далеких тропических стран, из которых только что пришли они, громадные океанские корабли англичан, французов, голландцев. Поочередно вводят каждое из этих пыхтящих морских чудовищ и устанавливают его на подобающее ему место. Наше Русское общество тоже имеет в Порт-Саиде свой дом на берегу и свое отличное место в гавани, отведенное ему даром при открытии канала, рядом с самым приятным из соседей, Mesagerie Maritime.

Мы хотели было воспользоваться долгою стоянкой и выкупаться в море. Но знающие люди это нам отсоветовали, потому что купальни левого берега были слишком далеки, а на правом берегу купанье сделалось чрезвычайно опасным: акулы, пользуясь глубиною, подплывают так близко к берегу, что не раз утаскивали купающихся. С тех пор как один почтенный патер сделался жертвою этих морских волков, купальни с правого берега были все перенесены на левый, где вода гораздо мельче и куда поэтому акулы не могут доходить.

С палубы нашего парохода странный и просто невероятный вид на корабли, плавающие за городом по руслу Суэцкого канала. Воды не видно ни одного вершка, и кажется, что целые вереницы кораблей и барок тянутся над крышами Порт-Саида, по песчаной равнине, будто верблюды в караване.

Вот мы тронулись наконец сквозь теснину мачт и железных корпусов, мимо сигнальных маячков, мимо большого маяка, мимо далеко распростертых каменных лап брекватера.

Низкий берег сразу стал не виден, словно его вдруг поглотило впереди море, а сзади – озеро Мензале; дома Порт-Саида кажутся выросшими прямо на лоне вод.

Пароход идет спорым и ровным ходом, и через полчаса уже ничего не видно кругом, кроме вольного простора моря. Молодец-капитан распоряжается на своей площадке, а мы с любопытством рассматриваем новый живой альбом типов, кишащий на палубе у наших ног.

Тут целое столпотворение вавилонское, смешение всех языков. Сирийцы, египтяне, турки, греки, бедуины. Одни – в богатых красных хитонах, расшитых золотом, в высоких щегольских тюрбанах из ярких шалей, другие – в простых белых платках, обвязанных черною веревкой, в белых и синих рубахах, в полосатых пастушеских бурнусах из грубой шерсти.

Но вся эта этнографическая оригинальность, вся эта восточная пестрота уже более или менее знакома нам по базарам Каира, по гавани Александрии. Случайно я взглянул дальше, на тот конец палубы, и в сердце моем вдруг зазвучала совсем другая, радостно-жгучая струна, и она вдруг напомнила мне, куда я еду и что ждет меня впереди, за этим стремительно бегущим навстречу нашему кораблю голубым морем.

Там чинно уселись под растянутым парусом, протянув ноги, как следует по-христиански, русские мужички-богомольцы с своими бессонными чайничками и блюдечками, с своими солицею и черным хлебушком, со всеми своими тряпицами и всем своим скудным походным скарбом, и ведут между собою неспешную степенную беседу, совсем не причастные этому галдящему и толкающемуся кругом них басурманскому миру, словно они не видят и не слышат его, словно бы его вовсе и не было здесь, на палубе их родного российского суденышка.

Это уже передовая рать Палестины, это уже характерный отрывок из поджидающих меня пейзажей Святой земли, в которую мчит меня вместе с этими костромичами и вологжанами, гремя своими цепями и поршнями, скрипя снастями, хлестая парусами и рассекая острою грудью шипящие волны моря, наш удалец-пароход.