Некрополь Саккары. – Натиск песков. – Ступенчатая пирамида. – Устройство древних гробниц. – Гробница Ти. – Барельефы, как летописи былого. – Гробница Онах. – Открытие Сарапеума Мариетом. – Катакомбы Аписа. – Возвращение.

Деревня Саккара, тоже одна из наследниц древнего города Менеса, стоит на крайнем рубеже пустыни. Ее каменные дома-бойницы, способные выдерживать осаду неприятеля, и ее живописная мечеть с высоким вздутым куполом красиво вырезаются на фоне пальмового леса в ближайшем соседстве с озером, жалким потоком славного Ахеруза. Но сквозь стволы пальм уже враждебно хмурится на эти последние жилища человека желто-бурая, как спина притаившейся львицы, песчаная пустыня. Арабы произносят имя ее Саг'ара, в то время как деревню они называют почему-то Саккара.

Ряды пирамид торжественно, словно на пьедестале, поднимаются вдоль этого каменисто-песчаного кряжа, высоко господствуя над крышами деревни.

Но из деревни Саккары нужно проехать еще по невыносимому припеку солнца до каменистого кряжа, образующего собою край пустыни и вместе с тем берег нильской долины.

Несколько дерзких деревушек, чтобы не тратить на жилье ни вершка драгоценной почвы низины, рискнули забраться на эту каменную гряду и овладеть песками, вечными неукротимыми соседями своими, что, подобно бедуинам пустыни, другим соседям их, налетают, опустошают, исчезают, бурные, бесчисленные, не знающие пощады. И вот мы едем теперь по кровлям и трубам этих безумных поселений человека, доверху занесенных песками, буквально потонувших в них, и смотрим с высоты своих седел будто в колодцы, в глубокие ямы их чуть еще виднеющихся дворов.

Всех пирамид в Саккаре одиннадцать, но большая часть их разрушена настолько, что их бесполезно считать в числе уцелевших памятников истории. Пирамиды Саккары все сложены из довольно мелких камней, а не из громадных тесаных глыб, как пирамида Хеопса с своими спутницами.

Саккара дала самый обильный урожай археологических находок. ее памятники, как и памятники Гизы, принадлежат эпохе старого египетского царства, ко временам самых первых династий фараонов, первой, третьей, четвертой. Для этих династий, для изучения первобытного искусства Египта, Саккара, Гиза, Мемфис имеют такое же значение, как Фивы, Луксор, Карнак – для блестящего искусства позднейших династий времен Сезастриса и Тутмоса.

Добрая половина находок Мариета, украшающих музеи Лувра и Булака, откопаны в Саккаре, в ее пирамидах, катакомбах и мастабах.

Ослики уходят в песок по колена и, несмотря на свою ослиную терпкость, едва выволакивают из него свои сухие и тонкие ножки. Зато босоногие проводники-арабы бегут по песку, еле прикасаясь к нему своими мозолистыми пятками, как морские чайки – по гребням волн.

Все, что мы видим кругом, все эти памятники протекших тысячелетий, все занесено царящими здесь песками. Тут полное царство пустыни, и всякая борьба с ней бесплодна.

Карнак. Портал Птолемея III перед храмом Хонсу. Фото около 1860 г.

Целые годы сряду неутомимо и настойчиво откапывал Мариет погребенные здесь останки древней истории, и все, что откопал он, опять уже занесено песком вровень с краями. Пески надвигаются тут неудержимо и незаметно, как вода, заливают и уравнивают все; в пирамиды, стоявшие при Геродоте и Диодоре высоко на каменных пьедесталах, теперь уже спускаются, как в погреба; уже гробница Ти, храм Серапеума, глубоко ушли в землю. Мариету нужно было принять гору песку в 70 футов вышины, чтобы докопаться до входной площадки Серапеума, и теперь от него опять следа нет. Пта-Готеп уже больше не посещается, он занесен песком. Обширная общая гробница, из которой Мариет извлек сотни мумий, тоже занесена. Знаменитая ступенчатая пирамида Саккары, ее главнейший памятник, еще недавно описываемая путешественниками, занесена не только внутри, но и по всем шести наружным уступам своим. В другую саккарскую пирамиду, Онах, теперь не поднимаются, а спускаются. Да и вообще весь саккарский некрополь – необозримое поле песчаных бугров. Это песок, выкинутый при многолетних раскопках Мариета, на котором наросли целые горы кочевых песков пустыни. Глубокие и широкие четырехугольные могилы, откуда взяты Мариетом сокровища Булакского музея, теперь опять навзрез набиты песком, как ледники – снегом.

Мы остановились в домике, который построил себе когда– то Мариет, где он жил во время раскопок и собирал свои драгоценные коллекции. Теперь тут живет араб-сторож, хранящий ключи от катакомб Аписа и присматривающий за развалинами. Пока мы завтракали, шейхи окрестных бедуинов собрались в сторожевом домике. Сановитые, седые, с царственной гордостью и важностью движений, в величественных мантиях библейских царей, с суровыми взорами и знойно-бронзовыми сухими и строгими лицами, коротко приветствовали они нас, и потом расселись и разлеглись кругом в характерных позах, исполненных свободы, простоты и красоты своего рода, напоминавших мне красоту и природную грацию крупного хищного зверя. В величавом молчании, с снисходительным вниманием выслушивали они, завернувшись в свои широкие мантии, как сенаторы римского Капитолия, неумолкаемую болтовню нашего Рамадана и проводника-негра, наслушавшихся на каирском форуме и начитавшихся в каирских кофейнях разных забористых политических новостей об энглизе, москове, Осман-Дигме и стамбульском падишахе.

Когда болтун Рамадан рассказывал этим царям пустыни, что мы – русские, их бесстрастные суровые лица радостно оживились, сверкнули белки глаз, осклабились в улыбку белые зубы.

– О, русс, bon! Very good русс! – вдруг ласково обратились они к нам. – Москов карашо!

Они удостоили передать нам через Рамадана, что у них уж переночевали эту ночь три путешественника-англичанина, которых мы встретили в развалинах Мемфиса. Путешественники нередко разбивают у них свои палатки, чтобы с раннего утра, пока еще не очень жарко, успеть обойти все памятники Саккары.

Они повели и нас всею своею толпою, изображая собой настоящую библейскую картину какого-нибудь Авраама, шествующего с своими домочадцами разбивать шатры под дубравою Мамврийской.

По пескам зыбучим, взволнованным, как море, и бесконечным, как море, вели они нас с холма на холм, из одной залитой песками долинки в другую, еще более глубокую.

Ступенчатая пирамида самая большая из всех пирамид Саккары. Уступов в ней шесть. После великих пирамид Гизы она уже не поражает своей величиной. Она никогда не была облицована гладкими гранитными плитами, покрытыми иероглифами, подобно пирамидам Гизы, и представляет собою самую древнюю форму пирамидальной гробницы. Она и возрастом своим древнее Хеопсовой. Внутри одного из саккарских памятников (Серапеума) найдена была Мариетом стела из белого камня, исписанная иероглифами, на которой некрополь Саккары именуется Ко-Комех. А из летописи Манефона известно, что четвертый фараон первой династии Уенефес, живший за несколько веков до Хеопса, царя третьей династии, построил пирамиду рядом с селом Ко-Комех. Нигде лучше, чем на этой первобытной пирамиде, нельзя проследить способа постройки пирамид. Пирамиды строились вообще в таком порядке: прежде всего уравнивалось темя скалы, на которой должен был стать на память векам грядущим этот искусственный могильный курган титанических размеров. Потом пробивался в толще скалы вглубь и вкось узкий проход и внизу его просторное подземелье для помещения гроба. Прах человека египтянин предавал всегда материнской утробе земной, из которой он вышел, а пирамида служила ему только надземным памятником. Над местом складывалась сначала небольшая пирамида, потом через некоторое время она накладывалась шире и выше, последовательными ступенями, в течение всей жизни того царя, который приступал к сооружению себе гробницы. Смерть его определяла и размер его могильного памятника. Когда вносился в пирамиду саркофаг с его телом, все работы прекращались, входы и выходы заделывались наглухо; и ступенчатая кладка пирамиды одевалась снаружи, как парадною одеждою, полированными плитами.

Мы не могли проникнуть в ступенчатую пирамиду, потому что многие своды в ней уже обрушились, а вход сильно занесен песками.

Муравьева, посетившего Саккару в 30-м году нынешнего (XIX. – Ред.) столетия, бедуины уже с трудом могли протащить через этот вход, положив навзничь и волоча за ноги.

Уже и тогда дно главной погребальной залы этой пирамиды было завалено камнями обрушившегося потолка. Несмотря на множество проводников, Муравьев вместе с ними едва было не обрушился в темноте пирамиды в огромное подземелье, раскрытое сверху. Так как внутри этой пирамиды нет ровно ничего интересного, кроме нескольких пустых углублений в стенах для помещения гробов, а найденные в ней мумии можно было осмотреть в Булакском музее Каира, то мы не особенно огорчились тем, что должны были ограничиться одним наружным осмотром ее. Кто побывал в черных недрах Хеопсовой пирамиды, тому открылись тайны египетских пирамид.

* * *

Мариет думает, что ступенчатая пирамида служила гробницею священных Аписов и что поэтому она называется Ко-Комех, т. е. «пирамидою черного быка»». Но гораздо естественнее предположить, что Ко-Комех, как свидетельствует таблица Серапеума, есть название всего саккарского некрополя, где находятся между прочим и катакомбы Аписа; неудивительно поэтому, что и близстоящая пирамида называется именем Ко-Комех.

Остальные пирамиды Саккары не представляют никаких особенностей. Одна из них, самая южная, имеет вид усеченной, а может быть, просто неоконченной пирамиды и называется «Мустабат-эль-Фараун». Арабы обыкновенно возводят на нее путешественников, чтобы они могли окинуть сверху одним общим взглядом все погребальное поле Саккары и соседние с нею пирамиды. Арабы уверены, что на верхней площадке этой пирамиды, уже сильно разрушенной, древние фараоны совершали торжественную тризну по своим покойникам.

Гробницы Саккары интереснее ее пирамид. Хотя их тут многие сотни, хотя вся эта почва продырявлена, как сито, могилами людей, колодцами для мумий ибисов, кошек и других священных животных, но из них посещаются очень немногие. Все остальное или осыпалось, или засыпалось песком.

Мы подробно осмотрели главнейшие гробницы Саккары – «Ти» и «Снах». Известная гробница Птаххотепа, которую обыкновенно посещали туристы, теперь уже недоступна, как я объяснил выше.

Мастаба (гробница) Ти в Саккаре

Религия смерти, которую исповедовал древний египтянин, заставила его обратить все силы своего ума и искусства на устройство по возможности вечных, неразрушимых гробниц. Он твердо верил в бессмертие души и в загробную жизнь, но его детскому представлению казалось, что душа его и его предков только тогда может избавиться от мучительного скитания по хаосу Вселенной и насладиться беспечальною загробною жизнью, когда она обретет в целости свою прежнюю, земную оболочку или, по крайней мере, точное подобие ее. И вот он начиняет это тленное тело бальзамическими травами, натирает его всякими составами, препятствующими гниению, плотно зашивает в полотно и шелк, увертывает в пелены, укладывает в целую систему ящиков, сначала в деревянный, потом в каменный, наглухо закрытый тяжелой плитой, потом этот каменный саркофаг свой устанавливает в подземелье, вырубленное глубоко в непроницаемой скале, заваливает камнями ход в него, строит над ним целое громоздкое здание, чтобы уничтожить всякий след к драгоценным останкам, чтобы наверняка обеспечить целость их вплоть до самого часа воскресения. С этой общей точки зрения и по этому общему плану строились пирамиды, по такому же плану строились и другие египетские гробницы, или мастабы. Обыкновенно мастабы имеют форму низкого каменного строения с плоским верхом, со стенками, слегка наклоненными внутрь, как все вообще здания Древнего Египта, так что в разрезе представляют правильную трапецию. Если бы снять с пирамиды ее верх, оставив одно нижнее основание, то получилось бы нечто вроде мастабы, только не продолговатой, а квадратной.

В мастабу ведет узкая дверь, над которою непременно вырезаны иероглифами имя и звание покойника и молитва к Анубису, стражу гробов, о ниспослании умершему на том свете всех благ и всякой помощи ему во время странствований по небесным мытарствам. Небольшой жертвенный покой идет за дверью. Стены его покрыты изображениями домашней жизни покойника, а на каменной доске или стеле, служившей чем-то вроде иконы, написана какая-нибудь надгробная эпитафия. Перед стелою каменный жертвенник, на который приносились родными и друзьями дары всякого рода для услаждения умершего и умилостивления богов и воскурялись им фимиамы. Иногда таких покоев для богослужения по покойнике бывает не один, а несколько. Совершенно отдельно от этих молелен, заглушенный в толще стен мастабы, устраивался тесный сердаб, келейка, где стояла статуя покойника, заменявшая в случае нужды для умершего его мумию. Ход в погребальный склеп шел обыкновенно также особо от молельни и сердаба, чаще всего прямо с верхней кровли мастабы, прямым колодцем в глубину скалы, где он отделялся стеночкой от горизонтального коридорчика, ведущего в гробовой склеп. Когда мумия опускалась и заделывалась в стоявший там саркофаг, рабочие наполняли цементом из песка и камней вертикальную трубку, сквозь которую опускалось тело, и прекращали таким образом всякий доступ к нему. Впрочем, колодцы эти иногда идут вниз и из жертвенных покоев, а не снаружи.

Гробница Ти уцелела превосходно и по интересу своему превосходит все другие гробницы Египта. Песок, погребающий и, по-видимому, уничтожающий здесь все, сослужил, в сущности, великую службу науке. Сухой и тонкий, он наполняет собою, как водою, малейшую пустоту здания и предохраняет от порчи, лучше всякого безвоздушного пространства, живопись и скульптуру глубокой древности. Когда этот чистый и безвредный презерватив[47] выгребается из внутренности исторического памятника, работа художественной руки, сделанная несколько тысяч лет тому назад, кажется такою свежею, как будто она вчера только окончена. Лучшего консерватора археологических древностей невозможно было бы выдумать. Можно сказать смело, что только благодаря песчаным заносам пустыни мы могли так близко и полно ознакомиться с подлинными документами древней египетской жизни и наполнить свои музеи поистине бесценными сокровищами археологии. Гробница Ти, когда-то стоявшая на обыкновенном уровне земли, теперь уже обратилась в подземелье. Песок, бывший некогда у подножия ее стен, теперь уже поднимается выше верхнего края их. Притвор из массивных белых колонн открывает вход в гробницу. Передняя часть ее занесена песком. На стенах притвора превосходные мелкие барельефы, изображающие жизнь Ти. Ти был жрец Мемфиса, живший во время пятой династии, в эпоху старого египетского царства. Имя его и звание изображены на одном из входных столбов. Среди притвора – отверстие, чрез которое спускаются в погребальный склеп. Колодезь, ведущий к гробу Ти, идет вкось, а не отвесно, как в других гробницах; каменный саркофаг, помещающийся в подземном склепе, не имеет никаких надписей и украшений. Но зато узкая галерея, ведущая из притвора в обширный жертвенный покой с звездным сводом, и стены этого покоя сплошь покрыты превосходно сохранившимися и замечательно интересными барельефами. Издали они кажутся геометрически правильными полосами и столбцами, однообразными, как повторяющие сами себя рисунки обоев, удивительно ласкающими глаз чистотой отделки и вкусом узора. Комнаты, действительно, кажутся обитыми какою-то прелестною, однообразною тканью. Но когда вы приблизитесь к этим кажущимся полосам арабесков, изумлению вашему не будет предела. Вблизи это мириады разнообразнейших мелких фигур, вырезанных на камне с точностью и тонкостью ювелира. Нигде резец не снял каменного слоя хотя бы на один волос глубже или мельче, чем в другом месте. Нигде смелая и правильная линия контуров не обмахнулась хотя на одну йоту, как будто не железный резец тяжко одолевал здесь крепость камня, а самоуверенный и опытный карандаш художника с беспрепятственной беглостью набрасывал на гладкий лист бумаги полные жизни штрихи. Это уж подлинно египетская работа, требовавшая трудов целого дня для одоления одной фигуры, целой жизни для окончания одного могильного памятника; работа, достойная того, чтобы прожить тысячелетия и возбуждать изумление даже в современном европейце, все одолевшем и во всем бесконечно усовершенствовавшемся.

Большая часть барельефов раскрашена детски-простыми красками, без всякого соблюдения теней и естественных колеров. Фигуры женщин – светло-желтою охрою, фигуры мужчин – красною мумией, негры – черной сажей, птицы – голубою и зеленою краской. Над барельефами этими нужно простаивать целые часы. Они бесконечно любопытны и поучительны. Тут вся, как на ладони, жизнь древнего народа, как он жил, хозяйничал, промышлял и воевал за 6000 лет до нас, все его домашние и дикие звери, все его приемы, обычаи, орудия… И, когда всмотришься в эти бесконечно развевающиеся свитки фигур и событий, дошедшие до нас из-за такой невообразимой дали веков, переполняешься благоговейным чувством к могуществу сил и к бесконечности существования человечества, которое еще тогда, на этой кажущейся нам утренней заре своей истории, успело уже выработать все существенное, чем полна и сильна наша современная жизнь, уже обратило в домашнее животное дикого зверя, заставило землю растить ей сады и нивы, быка – пахать, коня – возить, достало своею хитрою снастью рыбу в воде и птицу в воздухе, и даже довело до высокого совершенства всякие ремесла и искусства.

Павлины, гуси, утки, буйволы, быки, лошади, собаки борзые и домашние, уже составляют обычную обстановку доисторического хозяйства человека, и те же львы, зайцы, ибисы, обезьяны, за которыми охотится теперешний египтянин, преследовались и 6000 лет тому назад, лодки и телеги были тех самых форм, что и теперь, и человек одевался в те же рубашки и плащи, украшался такими же поясами и головными уборами.

Меня особенно поразила в высшей степени распространенная форма крестиков, четырехугольных и округленных, совершенно подобных нашим христианским крестам, встречающаяся в числе древних египетских украшений. Люди на барельефах Ти изображены такими, какими мы видим их в статуях и колоссах, какими полны до сих пор базары и поля Египта: необыкновенно широкоплечие, тонкие станом, женщины сухопарого тела, мало отличающегося от мускулистого и костистого склада мужчины, рты толстогубые, чувственные, волоса целою копною, глаза большие – удлиненные, как миндали.

Вся эта полускульптура, полуживопись изображает одно: сцены из жизни богатого землевладельца, жреца Ти. Фигура Ти везде изображена гораздо более крупной, чем остальные люди, и в каждой сцене он является главным героем. Тут все подробности его ежедневной жизни, служащие драгоценным дневником всякого вообще знатного древнего египтянина. Вот нагружают лодки статуями Ти для украшения его гроба, вот гонят быков на кладбище для жертвенного заклания над его прахом в годовщину смерти. Вот Ти с женою и детьми своими надзирает за работами своих слуг… Рабы его носят мешки с мукой, кормят птиц, пасут скот на лугах, ловят рыбу, убирают и молотят хлеб; судя по изображенным фигурам, в древние времена умели приручать не только теперешних известных домашних животных, но и многих других, которых мы видим в настоящее время только дикими. Среди птичника Ти вы встретите журавлей и голубей, среди стад скота – газелей, антилоп, диких козлов и всяких других рогатых вольных зверей… На одних стенах изображены пиршества Ти – большие сосуды с маслом, груды плодов и овощей: песенники, танцовщицы, акробаты увеселяют гостей, на других – лодки, везущие его добро и произведения полей его… В реке видны бегемоты и крокодилы, в воздухе – тучи диких птиц, а на берегу рабы стараются убить острогою бегемота и захлестнуть его веревочной петлей. Сейчас узнаешь Нил и его характерных обитателей. Конечно, крокодилы и гиппопотамы теперь уже ушли на юг, во Внутреннюю Африку, и уже целые столетия не живут в Нижнем Египте. Однако еще во времена Мухаммеда Али убили забредшего гиппопотама на отмелях Дельты, где, по словам Абдель Латифа в XIII столетии они водились во множестве; для охоты же на крокодилов достаточно отъехать всего верст 300 выше Каира.

* * *

Столько же интересна и гробница Онах в полуразрушенной пирамиде; туда необходимо пролезть по очень низеньким, крайне неудобным коридорам; зато дальше высокие и просторные залы, с превосходно сохранившимися в песке бесчисленными раскрашенными барельефами на стенах, точно так же расположенными геометрически правильными столбцами и линиями, одевающими эти стены от потолка до полу какими-то оригинальными и чудными обоями высокой цены. Содержание барельефов приблизительно одинаково, и здесь, конечно, не место подробно описывать их.

Самая крупная и характерная примечательность Саккары – катакомбы Аписа. Мариет, роясь в песках, наткнулся раз на небольшого каменного сфинкса. Он вспомнил описание Страбона, что перед Серапеумом мемфисского кладбища шла аллея сфинксов среди сыпучих песков, заносивших эти сфинксы по горло; определив, по положению найденного сфинкса, направление мощенной аллеи, после неимоверных усилий Мариет, действительно, раскопал аллею на 600 футов протяжения. Сотни сфинксов окаймляли ее по сторонам, из которых 141 были найдены в совершенной целости. Аллея шла, все более и более понижаясь, так что перед самым входом в Серапеум Мариету пришлось снять гору песку до 10 сажен толщины. В конце аллеи стоял полукруг статуй, изображавших знаменитейших философов Греции, а за ними – остатки Серапеума и его оград. Два каменных льва охраняли вход в Серапеум. В близлежащем храмике была найдена статуя Аписа. Мариет тщательно раскопал всю громадную окружность Серапеума и наконец открыл таинственный вход в подземелья, где погребались священные быки… Аписа содержали обыкновенно в особом дворце Мемфиса – Апиуме – и выводили для поклонения народного в посвященный ему великолепный храм, примыкавший ко дворцу. Когда же священный бык умирал, то его торжественно хоронили в подземных катакомбах Саккары, над которыми был воздвигнут Серапеум, храм для поклонения всем умершим Аписам… Теперь раскопанные Мариетом остатки и окрестности разрушенного Серапеума опять занесены песком, но ход в подземелье до сих пор тщательно оберегается. Для предохранения от заносов дверь его запирается теперь на ключ, который всегда у сторожа-бедуина.

Серапеум. Гравюра середины XIX в.

Но, тем не менее, песок постоянно проникает сквозь щели, и спускаться в подземелье приходится по сыпучим пескам. В низких коридорах приходится гнуться чуть не вчетверо, хоть ползком ползи, и везде под ногами песок, просачивающийся, как вода в сыром месте, сквозь все поры подземелья. Потом идут высокие, бесконечные коридоры, сухие, звонкие, вырубленные в толщах скалы.

Мы двигаемся по ним в безмолвном благоговении, подавленные мрачным величием этой колоссальной подземной усыпальницы, будто Дант с своим провожатым – через вечную ночь ада. Фигура бедуина в черном плаще, мелькающего впереди своим белым тюрбаном и колыхающимся пламенем своего длинного факела, бросает от себя широкую пугливо шатающуюся тень, которая странно переползает, будто крылья какой-то бесшумной могильной птицы, по стенам и сводам подземелья и траурною пеленою скользит по нашим чуть освещенным лицам, бледным, как лики мертвецов.

Как-то жутко и гулко отдается звонким эхо сухих сводов робкий шум наших шагов, словно оскорбляющих тысячелетний покой этой могилы древних божеств.

Черные пасти пропасти, кажется, то и дело разверзаются по сторонам, у наших ног. Лет 15 тому назад один путешественник сорвался в темноте в такую пропасть и поплатился рукой.

При свете факела пропасти эти оказываются глубокими и громадными четырехугольными могилами. Посреди каждой из них стоит тяжелый саркофаг из черного полированного гранита, еще не утерявшего своего блеска. В нем не меньше двух сажен длины, не меньше 1¹/₂ сажен высоты. Несколько человек удобно рассядутся в нем. Камень-крыша, такой же страшной тяжести и объема, такой же черный и несокрушимый, задвигает его сверху. Плоские угловатые своды высечены над саркофагом. Когда-то они были сплошь покрыты барельефами и иероглифами, но скульптурная штукатурка осыпалась в течение тысячелетий, и теперь только на очень редких сводах сохранились рисунки или надписи.

Камера-саркофаг одного из быков-Аписов. Фото XIX в.

Всех саркофагов я насчитал 23. Это гробы Аписов. Они все сурово-просты, сурово-однообразны. Только на немногих начертаны иероглифы. Внутри них уже нет ничего; кости священных быков Египта, вероятно, были выброшены какими-нибудь нечестивыми завоевателями его на посрамление побежденным. Мариет при первом открытии катакомб нашел на стенах их до 500 каменных висячих скрижалей, или стел, исписанных молитвами к божественным Аписам и именами благочестивых жертвователей.

Теперь они все расхищены по музеям. Черные стены и своды этого подземного Аида не говорят более ничего и не украшаются более ничем. Только многочисленные ниши для мумий, теперь уже вынутых, зевают в стенах, как полки настежь раскрытого шкафа.

В подземельях, которые мы прошли, погребены были священные быки последних египетских династий, от Псаметиха до Птолемеев. Подземелья более ранних династий, тоже откопанная Мариетом, уже обрушились и занесены песком, так что больше не посещаются. Чем-то циклопически-могучим, каким-то сооружением титанов, боровшихся с богами, смотрит это мрачное творение первобытного народа древности, как смотрят все его колоссы, сфинксы, пирамиды. Ни перед чем не останавливающаяся смелость замысла, готового лезть под облака и переносить горы, ничего не робеющее упорство работы, способной посвятить целую жизнь чеканке и расписке какого-нибудь одного могильного камня, такие могучие и цельные явления духа нигде не вырабатывались так полно, как в суровой и глубокой школе древней религии Египта. Ни змей, ни скорпионов, к счастью для путешественника, не водится в древних памятниках Египта, ибо и этим гадинам все же недостаточно одного праха смерти, а необходима хотя какая-нибудь жизнь, чтобы поддерживать свою собственную. Только одного обитателя встретили мы в этой колоссальной пустынной могиле, такого же безмолвного и мрачного, как сама она: большая жужелица, расписанная по черному белым, которой, может быть, также было 1000 лет и в которой, может быть, таилась душа какого-нибудь такого же черно-белого Аписа, медленно переползла нашу подземную стезю в своей траурной монашеской одежде с плерезами, напоминая ею черно-белые плащи бедуина, что охраняет вместе с нею эту страну смерти, это царство могил.

* * *

Жара на возвратном пути измучила нас донельзя. Казалось, сами кости наши таяли в этом пекле. Нильская равнина обратилась в какую-то пещь вавилонскую, в которой можно было изжариться, подробно трем библейским отрокам. Я понял теперь, почему Геркулес, когда он очищал Ливию, то есть Африку, от хищных зверей, основывал свой стовратный город (Гекатомпилос) и ставил два свои знаменитые столба на пределах света, почему даже он, полубог, пренебрегший жалами гарпий и стимфалид, не вынес страшного жара африканского неба и, подняв к нему свой гневный взор, грозил застрелить Аполлона! Геркулес по крайней мере получил за эту смелость свою в дар чудесную золотую чашу, в которой Феб путешествовал от заката к востоку, и переплыл в ней в Иберию, а мы от своих бессильных жалоб и воздыханий не получили ровно ничего и даже в былом величии Мемфиса не могли найти простой глиняной чаши в водою или бутылки с пивом вплоть до самой станции железной дороги.

В Бедрашейне нам пришлось целых два часа дожидаться опоздавшего поезда. Уже совсем ночью возвратились мы в Гизу. Там нужно было нанять коляску до Каира. Невообразимая толкотня наполняла двор станции. Ослы, лошади, паровозы, вагоны, коляски, телеги, всадники, пешие перемешались в одну неразличимую путаницу. Все орало, болтало, ругалось, смеялось, толкалось, махало кулаками и колотило палками, топтало друг друга, лезло друг через друга, через ослов, между колес экипажей, сквозь остановившиеся вагоны. Это уж чисто по-египетски, и среди всей этой неизобразимой сутолоки резкие, плаксиво-требовательные вопли мальчишек: «Бакшиш! Бакшиш!»

Водонос

Этот «бакшиш!» может с ума свести в Египте. Стоит только туземцу встретиться лицом к лицу с иностранцем, как уж у него с языка сам собою срывается: «Бакшиш!» Бакшиш тут требуется за все, за что даже и представить себе нельзя. Спросил у него дорогу – «бакшиш!», дал ему подержать на секунду ослика – «бакшиш!», остановился только около него, даже ничего не спрашивая, – «бакшиш!», посторонился ему – «бакшиш!», просто поглядел на него внимательно – и то «бакшиш!» Бакшиш требуется с вас, кажется, за самое право вашего пребывания среди правоверных Египта, за одно счастье ваше лицезреть их. И до того, наконец, вам делается и противен, и смешон этот вечный, не то нищенский, не то разбойнический припев, что вы, уже сами, улыбаясь, спрашиваете приближающегося к вам туземца: «Бакшиш?» На что он не преминет ответить с циническим хохотом: «Бакшиш, бакшиш!..»

Еще в дни Геркулеса египетский царь Бусирис, сын Нептуна, приносил чужестранцев в жертву своим богам. Теперь чужестранцы в Египте по-прежнему приносятся в жертву, только уж не в честь Зевса-молниеносца, а в честь жадного Ваала.

* * *

Мы несемся темною звездною ночью в покойной коляске по прекрасному шоссе, и впереди, позади, со всех сторон несутся, опережая нас, опережаемые нами, сломя голову, такие же коляски, шарабаны, тележки, мелькая огненно-красными глазами своих фонарей, хлопая бичами, отчаянно крича; бегут и идут среди них пешие толпы.

Когда им будет покой? Когда работа? Понять не могу. Вечная гомозня, снование, болтание, вечная жизнь дорог, улиц, базаров, и днем, и ночью… А еще уверяют, что Восток такой ленивый, такой неподвижный и сонный…