Дервиши, едящие скорпионов. – Пальмовые леса. – Холмы древнего Мемфиса. – Деревушка Митрахени. – Колосс Рамзеса. – Озеро Ахерузское. – Связь Мемфиса с греческой мифологией. – Царство Тифона.
В Саккару уже нельзя ехать в коляске; мы решились нанять ослов в Бедрашейне, а до Бедрашейна отправились из Гизы по железной дороге. Движение тут самое оживленное, масса пассажиров, масса товаров, толкотня, крик, шум, как на всех базарах Египта. Большие без всякой церемонии колотят мальчишек, полицейские так же бесцеремонно колотят народ, и никто не обижается, все несут свой жребий беспечно и весело и будто шутя принимают толчки и тычки. Понятие о чести и личном достоинстве так ведь условно! Среди общей сутолоки желтых, коричневых, бурых, черных и белых лиц во всевозможных тюрбанах, ермолках и повязках, в куртках и халатах всех цветов, нас особенно заняла кучка чернобородых и черноглазых арабов в черных чалмах и черных рясах. Этот глубоко траурный подбор одежд и лиц выделял суровых бородачей из всей этой пестрой и яркой толпы в какое-то особенное, ни на кого не похожее, от всех сторонящееся племя.
– Что это за монахи, Рамадан? – спросил я своего проводника.
– Мусью, это не монахи, это дервиши, которые едят скорпионов и наносят себе ножами глубокие раны, – ответил мне Рамадан. – Они очень богомольные, но с ними никто не водится, потому что как же водиться с людьми, которые пожирают такую нечисть?
Рамадан закупил нам все необходимое для путешествия: вино и прохладительные воды, плоды и закуски; один из осликов пошел под наш багаж, а на трех остальных расселись мы с Рамаданом. Было еще довольно рано, но солнце уже пекло без милосердия.
Молодой веселый негритенок, губастый, как обезьяна, с белыми глазами и белыми, вечно оскаленными зубами, черный, как сапог, с худыми лоснящимися голенями, с узкими морщинистыми ступнями обезьяны, бежал босой перед моею женою, таща за уши ее ослика. Он был франт, как все негры, и из-под его коротенького синего капота, распахнутого на груди, ярко выделялась на фоне черного тела белая рубашка, украшенная двумя рядами черных пуговок. Ничего они так не любят, эти вороные люди, как белый цвет. Выносливость их изумительна. От Каира до Гизы он бежал босой, теперь бежит босой по песку от Бедрашейна до Саккары и босой же, по тому же песку, возвратится из Саккары в Бедрашейн. Пятки его заросли сплошными мозолями, как подошва верблюжьей ноги, и они ступают ими на горячий песок, на острые камни, словно обуты в какую-нибудь непроницаемую обувь.
От самого Бедрашейна идут пальмовые леса, и даже раньше, от Гизы до Бедрашейна они провожают железную дорогу.
Покойный Мухаммед Али, заботливый хозяин Египта, насадил множество пальмовых лесов по берегам Нила и в разных удобных к тому местностях Египта. Теперь это уже старые леса огромной высоты. Они оказали чудодейственное влияние на климат Египта, так что теперь ядоносное дыхание хамсина, «ветра 50 дней», далеко уже не так губительно для людей и полей. Роскошная хлебная житница стелется везде кругом нас, за этими лесами и даже под этими лесами, потому что пальма не препятствует прозябанию под нею хлеба. Везде колодцы, канавы, несокрушимые плотины, нивы, кишащие обилием.
Пальма в больших лесах не производит впечатления стройности и гибкости, как это представляется по привычке нашей фантазии. В этом отношении поэты ввели нас в некоторое заблуждение. Мне, напротив того, пальмы кажутся исполненными непоколебимой крепости. Их чешуйчатый ствол словно выточен из камня и покрыт сплошною скульптурою пестрых и сложных каменных арабесков. Оттого-то пальма с глубочайшей древности взята за образец опоры. Смотря на колонны древних дворцов и храмов, особенно храмов Египта, Ассирии, Финикии, постепенно утончающиеся кверху, с капителями из громадных каменных листьев, вы сейчас же узнаете граненый, будто в форму отлитый, неподвижный и прямой, как стрела, ствол финиковой пальмы, с ее венцом перистых ваий наверху – этот доисторический природный первообраз всякой колонны, очевидно, служивший в былые времена обычною поддержкою потолков.
Среди сухой каменистой почвы, засыпанной песками, ствол пальмы поневоле усвоил себе этот сухой и безжизненный, словно каменный характер, поневоле ощетинился зубчатыми шероховатыми чешуями, протискиваясь с таким трудом из далекой глуби земной, где его корни отыскивают таинственно схороненную воду, в горячий воздух пустыни; поневоле поднял на недосягаемую высоту, унес в прохладные воздушные слои, подальше от смертоносного дыхания песков, драгоценную святыню своих листьев, этот роскошный букет громадных опахал из зеленых страусовых перьев, веющих над томящеюся в зное землею, в недрах которого, им защищаемые и прохлаждаемые, зреют до своего часа могучие питательные кисти плода, дающего жизнь всему человечеству пустыни.
Неподалеку от Мемфиса уже начинает чувствоваться приближение к царству песков. Все тише и труднее ковыляют на своих сухопарых ножках бедные ослики. Все отчаяннее разевает свой губатый рот белозубая черная обезьяна.
– Га-га-га-га! – резко раздается по полю его дикий крик.
Иногда он крякает настоящею уткой, не узнаешь голоса человеческого.
– Кря-кря-кря!..
Иногда шипит, как гусь: с-с-с-с!..
И ослы понимают его, как своего брата, подбадриваются, бойчее семенят своими крошечными попытками, пускаются в гору трясучею рысцой. Ничего нет хуже этой убийственной рыси, особенно если ослик зарысит невзначай прежде, чем вы успеете сготовиться.
Громадные черно-бурые холмы щебня, раскинутые на далеко кругом, куда только глаз хватал, показались вдруг перед нами. Огромные кубы гранита, обломки колонн и статуй торчат кое-где из этого тысячелетнего мусора.
Мы словно въезжаем в необъятное пожарище, испепелившее не только жилища людей, но даже самые камни земли. Так все в этом хаотическом разрушении покрыто копотью веков.
Это все, что осталось от Мемфиса, старшего брата стовратных Фив, самой древней столицы древнейшего из царств, которого фараоны царили над Египтом несколькими тысячелетиями раньше Иосифа и Моисея, который покрывал некогда десятки верст своими дворцами и храмами. Прах его в течение нескольких столетий расхищали три города, возникшие в преемство ему и из костей его: Александрия, Новый Вавилон и Каир. Из разрушенных монументов Мемфиса были построены все знаменитые здания их, их боевые ограды, форумы и храмы.
Да и как было не соблазниться этим лежавшим у всех под рукою даровым строительным материалом редкой ценности и несокрушимой вечности.
На могилах древнего города вырос теперь целый тенистый пальмовый лес, словно добрая мать-природа хотела прикрыть этим целомудренным зеленым покрывалом наготу посрамленного и оскорбленного праха великого старца. Вместе с лесом выросла на этих могилах и арабская деревушка Митрахени, как лишайник на поваленном дубе, такая же черно-бурая, такая же закопченная и пыльная, как те кучи мусора, из которых возникла она и с которыми ее жалкие глиняные лачужки теперь смешиваются в одну неразличимую вереницу темных холмов, покрытых разрушением. Ведь и на зеленом листе родятся и живут такие же, как лист, зеленые тли, ведь и на темной коре дерева гнездятся и ползают грызущие ее жучки, точащие ее червячки того же не различимого от нее цвета.
Развалины Мемфиса. Фото начала XX в.
Мы сошли с осликов и несколько часов пробродили по развалинам, в отрадной тени высоких пальм. Впереди нас, по тому же лесу, среди тех же развалин, уже разъезжали верхами какие-то три туриста-англичанина.
Кажется, вся почва тут из обломков статуй, колонн, карнизов. Даже там, где мать-земля успела затянуть все зеленою травою, стоит только воткнуть палку или ударить лопатою, чтобы наткнуться на какой-нибудь низвергнутый в прах памятник былого. Обломки торчат отовсюду, из-под корней деревьев, со дна ям, под песком дороги; словно им хочется выползти на свет Божий из-под толщ земли, из-под насыпей мусора, где больше невмоготу лежать им, раздавленным и придушенным, и рассказать живому человеку про все былые обиды и про свою бывшую славу.
Арабы деревушки Митрахени, этой нищенской наследницы роскошной столицы фараонов, постоянно торгуют древностями, которые они тут откапывают на каждом шагу. То, что найдено здесь до сих пор путешественниками и учеными, конечно, ничтожная доля тех сокровищ археологии, которыми полна эта необъятная историческая могила, хотя вследствие громадности обхвата ее она дала пока очень небогатую добычу. Даже поверх земли еще валяется множество обломков.
Мы обошли далеко не все холмы, даже далеко не половину их, и все-таки видели несколько обломанных статуй, сидячих и стоячих, вырубленных из гранита и базальта, саркофаги со скульптурными изображениями, осколки колонн и проч. Один саркофаг, еще не вынутый из ямы, совершенно цел, на нем высечена барельефом фигура бородатого плечистого мужчины с обычною копною волос на голове и около него другая крошечная фигурка. Очевидно, здесь был погребен отец вместе с сыном. Это не помешало, однако, туземным проводникам нашим уверить нас, будто откопанный саркофаг – гроб египетской царицы.
Самый интересный предмет среди развалин Мемфиса – это колосс одного из Рамсесов, из бледного гранита, лежащий теперь в довольно глубокой яме. Колосс повержен лицом вниз, затылком кверху, но несколько набок, так что черты лица его вполне видны. Он действительно огромных размеров. В одной руке его более пяти аршин длины. В руке этой печать с иероглифами. Иероглифами же сплошь покрыт и пояс, охватывающий каменный стан. Египтологи прочли на печати имя Аман-Маи-Рамсеса[46]. Ноги колосса отломаны, уцелели только гигантские ляжки. Вся статуя была не менее семи сажен высоты. Голова его в обычном египетском уборе: огромная куча курчавых волос, шалашом облегающих череп, огромные, словно звериные, уши и шлем сверху. Грудь одета в броню, на руках браслеты. Пропорциональность и анатомическая правильность всех частей этого исполинского тела поистине изумительны. Царственная мощь и достоинство проступают в каждом мускуле его, в каждой черте его властительного и строгого лица.
Колосс был открыт еще в 20-х годах нашего (т. е. XIX. – Ред.) века туринским археологом Кавильей и англичанином Слоуном: они подарили его Британскому музею Лондона, но музей в течение стольких лет не нашел возможности перевезти его в Англию. Предполагают, что колосс повергнут у самого входа знаменитого мемфисского храма бога Пта, основанного Менесом, где он прежде стоял и где видел его Геродот. Мариет откопал основания этого храма сейчас же к югу от колосса.
Развалины Мемфиса постоянно заливаются водами Нила, поэтому все глубже и глубже уходят в землю. По рассказам писателей, Менес, первый упоминаемый историю царь Египта, основал Мемфис на старом ложе Нила, отведя его к востоку в другой рукав, и оградил свой новый город от наводнения громадными плотинами. Плотины эти видел еще Геродот в дни персидского владычества над Египтом. Но впоследствии, когда Мемфис потерял свое значение, пришли в разрушение и защищавшие его плотины, от которых теперь не видно и следа, хотя самый поворот Нила очень заметен в небольшом расстоянии к северу от Митрахени. Уцелели до нашего времени и остатки озера Ахерусского, выкопанного Менесом, и канала, соединявшего это озеро с священными прудами храма Пта, между древнею Саккарою и пирамидами Гизы.
«Мемфисский колосс» – статуя Рамзеса II
Вообще Мемфис пришел в полное разрушение вовсе не так давно, как это можно подумать, судя по кучам мусора, в которые теперь он обратился.
Александрия долго не могла убить его старого значения, и даже при нашествии арабских полчищ Амры в VII веке нашей эры он еще был главным центром египетской силы и стал резиденцию арабского правителя. Только возникновение рядом с ним Каира, новой столицы арабов, окончательно подорвало его. Давно покинутые дворцы его были разобраны на мечети и дома Фостата. В XII веке по Р. Хр. развалины Мемфиса занимали еще, по уверению Абдель Латифа, «полдня пути в всякую сторону света» и «представляли глазу наблюдателя собрание таких чудес, которые поражали изумлением ум и которые напрасно пытался бы описать самый красноречивый человек». Несомненно, что в цветущую свою эпоху эта древняя столица Нижнего Египта занимала почти все пространство между теперешними деревнями Бедрашейн и Саккарою, от берегов Нила до ливийских холмов, имея своими подгородними кладбищами на севере пирамиды Гизы и Абуроша, на юге – Дашура.
Копты, прямые потомки древних египтян, называют его не Мемфисом, а Менфом, Менофром. «Ма-нофр» значит «место добра», или, как переводил Плутарх, «пристань добрых людей». В иероглифических надписях Мемфис также именуется «Менофром, землею пирамид», а иногда обиталищем Пта (Ен-Пта) и «городом белой стены».
Пта был тот же самый бог солнца, верховный покровитель Египта, которому Фивы воздвигали храмы под именем Амона, Абидос – под именем Озириса, который изображен под именем Горуса в сфинксе великих пирамид, и в честь которого был основан Гелиополис, «город солнца». Недаром все фараоны и цари Египта на иероглифах древних памятников носят в конце своих имен неизменный титул «сына солнца».
Диодор, греческий писатель I века до Р. Хр., оставивший нам одно из самых интересных и обстоятельных описаний Египта в первой книге своей «Истории» и пользовавшийся еще знаменитым, давно уже исчезнувшим сочинением о Египте жреца Манефона, буквальные выписки из которого он приводит в своей книге, высказывает в одном месте своего труда весьма оригинальный взгляд на значение Мемфиса и его окрестностей.
Он уверяет, что счастливые равнины, которые считаются (у греков) местопребыванием умерших праведников, не что иное, как прекрасные поля в окрестностях озера Ахеруза около Мемфиса: «Не без основания говорят, что мертвые обитают там, ибо там оканчиваются похороны большей части египтян, когда, после переезда Нила и Ахерузского озера, тела их кладут наконец в гробницы, устроенные под землею в этой местности. Церемонии, которые до сих пор практикуются в Египте, соответствуют всему, что греки говорят об аде, так же, как и барке, перевозящей тела, монете, которую нужно давать лодочнику по имени Харон, на египетском языке – храму мрачной Гекаты, помещенному у входа в ад; воротам Коцита и Леты, покоящимся на бронзовых крюках; другим воротам, Истины и Правосудия, которые без головы».
В таком случае делается вполне понятным и название Мемфиса «пристанью добрых людей», которое придавал ему Плутарх.
Руины древнеегипетского храма
Очень может быть, что самое понятие греков об аде, как о подземном царстве, в которое нужно было спускаться через особые темные проходы, было прямо заимствовано из египетских катакомб, этого своего рода подземного царства мертвых, куда тоже вели таинственные отверстия и глубокие темные спуски. Греки, как известно, отлично знали дорогу в преисподнюю: вход в нее был, по их убеждению, у лаконского города Тенара, куда мудрые элевсинские жрецы и послали Геркулеса. Улисс, по рассказам Гомера, тоже сходил в преисподнюю, только через другие двери; еще одно отверстие Аида было близ Трезен, в Арголиде, сквозь которое победитель Геркулес вынес живого Цербера, сторожевого пса Тартара, опять-таки сильно напоминающего собачью голову египетского «стража гробниц» – бога Анубиса.
Общий вид пирамид. Гравюра конца XVIII – начала XIX в.
С холмов Мемфиса видна как на ладони вся цепь египетских пирамид, уцелевших, полуразвалившихся и совсем рассыпавшихся. Сначала четыре пирамиды Дашура, потом три пирамиды Саккары, потом три – Абу-Сира и, наконец, дальше, в розовом тумане жаркого дня, громады великих пирамид Гизы. Это своего рода редуты, охраняющие и заслоняющие своею грудью плодообильный зеленый Египет от набегов кочевых песков пустыни. Они первые форпосты против них и последняя их жертва. До них доходит и в них замирает, смиряясь у ног их, как покоренная львица, всеистребляющий Тифон. Пески ложатся бессильные у ног их, словно они тают от прикосновения влажной долины, стражами которой стоят эти громады. Ближе их, под ними – озера, пальмовые рощи, деревни и нивы. А за ними – зловещие желтые бугры, с безмолвною угрозой охватившие весь горизонт, будто неисчислимые орды кочевников, готовых ринуться на приступ.
Могилы людей на рубеже могилы природы; не может быть другого более подходящего выразителя пустынности, смерти, вечности, как эти однообразные безжизненные громады, отбившие многих тысяч жизней и стоящие вот уже какое тысячелетие над одиноким пустым гробом.
Созерцая отсюда пирамиды, сам собою поймешь глубокое учение древней религии о Тифоне, Озирисе и Изиде. Вот они сами перед вами, лицом к лицу, как в дни Менесов и Хеопсов: безжалостный, всепожирающий, страшный богам и людям Тифон и любвеобильная матерь-кормилица, земля Гея, Изида, плодоносящая, неистощимая, вечно чреватая, под наитием всемогущего бога-огня, света, зиждительной силы, согревающего, оплодотворяющего, посылающего дожди и ветры.
Противоположность жизни и смерти, бывшая основою всех миросозерцаний Востока, – должна быть почувствована в первый раз человеком древности именно здесь, на этом рубеже смерти и жизни, Тифона и Изиды. Боготворение смерти рождается само собою под мрачным веянием этих смертоносных, всегда о смерти говорящих, всегда смерть напоминающих песков! И вот жизнь, долина, живое и трудящееся человечество воздвигает храмы и мавзолеи, и подземные лабиринты, и в облака уходящие пирамиды, загадочные обелиски и сфинксы, – духу смерти, у самого входа в ее владения, на границе их, как бы умилостивительную ей жертву, точно так, как поклонник зажигает свечу перед чтимым им божеством. Обставив себя этими каменными реликвиями, видными богам, достойными богов по своей громадности, красоте, труду и искусству, – человек древности думал, что он обеспечивает себе этою жертвою грозному духу зеленое царство пальм и голубые воды Нила.