Город смерти. – Мечеть Тулуна. – Гробницы мамелюкских султанов. – Кладбище Кайт-бей. – Баркук. – Мечеть Калауна. – Арабские похороны. – Цитадель Ель-Кала. – Колодезь Юсуфа. – Мечеть Мухаммеда Али. – Истребление мамелюков. – Панорама Каира.
После посещения дворцов египетских царей кстати было посетить и их мавзолеи, чтобы составить себе полное понятие о их вкусах красоты и роскоши. У магометан вообще гробницы имеют особенное значение и нередко бывают многочисленнее домов живых людей. В Египте же – этой классической стране могил – и подавно.
Каир, действительно, окружен целым полчищем царственных гробниц.
Некрополь фараонов, старых африканских хозяев Египта, – по ту сторону Нила, на его африканском берегу. Некрополь арабских завоевателей Египта – по эту сторону Нила, на его азиатском берегу. Как фараоны сложили свои кости близ развалин Мемфиса, древней столицы своей, так халифы и султаны, выстроившие Каир, опочили охранною ратью кругом его стен. Пустынное печальное подножие холмов Муккатама – одно сплошное кладбище. Оно охватывает собою цитадель и старый арабский Каир. На высоком мысу высится мечеть Муккатама, другие мечети спускаются в разных местах с высоты, словно сходящие по ступеням каменные великаны, сливаясь цветом желтоватого камня своего с почвою горы, из которой он взят. Все бесчисленные гробницы, все могильные дворики, обнесенные низкими стенками, вероятно, семейные склепы, – все мечети, населяющие этот город смерти, охвативший собою живой город, – все это из того же камня горы, того же цвета, как она, будто сухие цветы бессмертника, выросшие на мертвой почве.
Город мертвых в Каире
Тяжело ехать через этот город мертвых. Песок поднимается тучами, ест глаза, набивается в нос, в рот, в уши, напудривает волоса, проникает насквозь платье. Под убийственным пеклом солнца стелется далеко кругом голое, унылое кладбище. Ни травинки, ни кустика, ни тени. На многие версты один только песок, да мусор, да могильные камни, совершенно так же, как в гробницах древних египтян, у безотрадных пирамид и катакомб, пожираемых песками Сахары. Камни удручающего однообразия, все с двумя столбами, торчащими, будто расшатанный частокол, все беловато-желтые, без краски, без украшений.
Могильная почва ощетинилась этою каменною щетиною своей, будто нива – спелым колосом. Среди этого поля смерти торчат, как деревья на лугу, каланчи минаретов, шапки и купола мечетей-гробниц; торчат и поодиночке, и тесными кучками, и целыми многоглавыми лаврами.
Каждый халиф и султан Каира строит свою мечеть, ложится в ней костьми и, так сказать, сообщает ей свою историческую физиономию.
Старые вожди наивной веры, Хаким и Тулун, стоят с их тупыми шапками минаретов, серые, мрачные, с крупными грубыми арабесками, с немногими громадными окнами, опоясанные, словно бранным поясом, огромными буквами Корана из дикого камня.
Хаким был заперт, и нам не нашли ключа от него. Тулун хотя и не заперт, но уже в него можно входить не без опасности. Теперь он только развалина былого. Купол его осел и провалился, дверь истлела. Но, тем не менее, нельзя не любоваться оригинальною резьбой его окон и узорчатыми зубцами его стен.
В Имам аль-Шафии, главное святилище царского кладбища, шейх ни за что не хотел впустить нас и, несмотря на письменный приказ хедива, несмотря на обещанный щедрый бакшиш, все-таки отыгрался от нас.
Гробницы так называемых мамелюкских султанов осенены, как русские соборы, пятью куполами, скученными вместе, только купола эти серые и вообще мало похожи на сверкающие золотые маковки наших московских и киевских церквей. Это султаны уже новейшей формации, предшественники Мухаммеда Али, которого семейство похоронено тоже здесь.
Внутри этого мавзолея несколько покоев подряд наполнены многими десятками великолепных гробниц. Гробницы эти многоэтажные; на широком мраморном пьедестале – высокий мраморный постамент, расписанный золотыми строками Корана по ярко-красному, ярко-синему, ярко-зеленому фону, и уже на постаменте этом еще более раззолоченная, еще более расписанная гробница с обычными столбами в изголовье и ногах, с обычными золотыми тюрбанами наверху этих столбов.
Гробницы женщин вместо тюрбанов увенчаны шапочками вроде коронок. Пестрота и яркость красок этих гробниц ослепляет непривычный глаз. Ничего подобного не увидишь нигде в другом месте. Это уже совсем восточно, совсем по-арабски. Гробницы разнообразятся только цветом и очень мало – формою; оттого и не знаешь, какая из них пышнее и красивее; но среди этого сверкающего золота, мраморов, лазурей, пурпуров, более подходящих к свадебным дожам, чем к гробу, меня более всего поразила своим художественным вкусом и цельностью впечатления последняя из всех, грандиозная пятиярусная гробница Ибрагим-паши, сплошь изукрашенная по густому черно-синему фону затейливыми арабесками золотых строк Корана.
По выходе из усыпальниц султанов мы попали в конский базар. Сотни лошадей, не особенно хорошо откормленных, но зато сильной кости и сильного мускула, рядами привязаны на розвязях к лежачей на земле веревке; зад с задом с ними стоят другие ряды, но биться друг с другом они не могут, потому что задние ноги связаны веревкой. Ни малейший навес не прикрывает их от полуденного пекла; кадушки с ячменем пододвинуты под нос.
Церемоний, как видите, немного.
Чтобы посетить гробницы так называемых черкесских султанов-мамелюков, величаемых обыкновенно туристами «гробницами халифов», нужно было перебраться на другую сторону города, недалеко от знаменитых каирских ворот Баб-аль-Наср. Туземцы все эти гробницы называют общим именем Кайт-бея, мечеть которого служит для них центром.
Южное кладбище Каира в конце XIX – начале XX в.
Кайт-бей и по наружному своему виду, и по внутренней отделке – одно из самых характерных созданий мавританской архитектуры. Многие христианские храмы Испании и Италии, вероятно, по следам былых мечетей Гренады, Севильи, Кордовы, усвоили себе оригинальный мавританский вкус одевать наружные стены храма в красные и белые, в черные и белые полосатые мраморные одежды.
Кайт-бей тоже полосатый снаружи, как африканская зебра, красный и белый. Внутри он очарователен, самого тонкого восточного вкуса, самого возвышенного арабского стиля. Арочки его заостренные и узкие, цветные окна чудного узора, полного самой знойной фантазии, стены то черные и белые, как плащ бедуина, то исписаны изящным кружевом золотых письмен по беломраморному фону. За старинной деревянной решеткой, чудесно вырезанной, стоит гробница Кайт-бея с четырьмя высоко приподнятыми чалмами по углам, покрытая тяжелым бархатным покровом, расшитым обычными золотыми строками. Около гробницы драгоценные шкафчики для Корана, инкрустированные перламутром и слоновою костью, и богато отделанное сиденье халифа из резного мрамора, осененное каким-то оригинальным купольчиком.
Пока мы любовались прекрасною внутреннею отделкой мечети, седой имам, хозяин этого мусульманского святилища, гневно настаивал, чтобы мы как можно скорее уходили вон. Правоверные уже сбирались на молитву и пожирали нас глазами ненависти. Как нарочно, была пятница, стечение народа было огромное. В одном из приделов уже началась громкая молитва. Волей-неволей приходилось торопиться.
Соседние мечети аль-Ашраф и аль-Баркук почти совсем развалились. В Баркуке часть стен совсем упала, а внутри подставленные столбы и леса загораживали от всего мечеть. Образцы отделки потолков, карнизов, дверей и окон еще видны на уцелевших отрывках, но большая часть уничтожилась, обрушилась и стерлась. Дорогие двери с тончайшей инкрустацией приставлены прямо без петель. «Кибла» дивных пестрых мраморов крошится и высыпается. Разноцветная мраморная мозаика полов и драгоценные колонны из порфира и мрамора потрескались и завалены мусором.
Нельзя хладнокровно видеть этой мерзости запустения множества знаменитых старинных мечетей Каира, среди которых, как и в Баркуке, и в Ашрафе, продолжают еще стоять резные беломраморные гробницы старых владык Каира, привлекающие богомольцев, хотя на опустевших дворах этих мечетей давно пересохли фонтаны и развалились ворота.
Гробницы бахритских султанов-мамелюков недалеко от знаменитого базара Хан аль-Халили. Самые замечательные из них – стоящие рядом мечети Калауна и сына его Ан-Насир Мухаммада.
Калаун – это целый замок, или, скорее, целая лавра своего рода. Пустынные коридоры, высокие и грязные, ведут через множество ворот и переходов, из одного двора в другой, от одних пустых зал к другим. Кроме мечети, где похоронен Калаун, тут несколько других мечетей, связанных с обширным домом для умалишенных, или так называемым Моростаном, основанным в конце XIII века тем же Калауном ас-Салихи.
Мечеть Каит-Бей
Убранство мечети-гробницы оригинальное: она разделена пополам, как коптская церковь, темною резною решеткой из кипариса. Широкий средний пояс ее стен, точно так же, как верхние утолщения ее громадных мавританских столбов и сводистая подкладка куполов, словно обиты темными кашмирскими шалями или коврами бесподобного узора и бесподобного колера, удивительно оттеняющими верхний пояс храма из яркого белого мрамора с висячими по углам резными «мандарами» высокохудожественного вкуса. В согласии с этою оригинальною обивкой каменным темным ковром гробница Калауна величественно возвышается под сквозным футляром темной резной решетки, покрытая темным бархатным покровом с золотыми строками, сверкая из этой таинственной сени своей четырьмя медными шарами угловатых столбов и высоко вздетою медною шапкой, венчающею средний, пятый столб гробницы.
Когда мы покидали последнюю из осмотренных нами мечетей-гробниц, шумная погребальная процессия входила на кладбище. Множество мулл в белых и зеленых чалмах шло впереди, завывая унылыми и нескладными голосами. Толпа окружала их и им подвывала. На палках несли женский гроб, формою похожий на обыкновенные наши гробы; только в головах его поднимается столбом высокая шейка, увитая и обвязанная шелковыми платками и украшенная женским головным убором с цветами, словно голова и шея живого человека. Большая шаль с бахромой покрывает кругом весь гроб, и через верх его еще переброшена расшитая бархатная пелена. Очевидно, хоронили далеко не бедную женщину. Участники процессии сурово хмурились на нас, без сомнения считая встречу с такими нечистыми существами за большое несчастье для покойницы.
Мы проехали из кладбища на гору, в так называемую цитадель Каира – Эль-Кала, где находится гроб Мухаммеда Али, цивилизатора и восстановителя Египта.
Цитадель эта, подобно афинскому Акрополю, возвышается на довольно обрывистой скале, поднимающейся двумя уступами, и господствует своими пушками над всем обширным городом. Поэтому она, разумеется, занята англичанами, как все существенно важные пункты Каира и Александрии.
Сквозь двое ворот и двое стен, кольцом охватывающих друг друга, мимо двух английских караулов, проехали мы на внутренний двор цитадели, занятый дворцом хедива и несколькими мечетями. Английские солдаты, которых мы встречали на каждом шагу и в Каире, и в Александрии, производят впечатление сыто выкормленных и выхоленных барчуков. Все они белые, красивые, молодые, иногда просто дети, щегольски разодетые в белые tropical helmets[45], в ярко-красные мундиры тонкого сукна, и смотрятся гораздо более гвардейскими офицерами, только что выпущенными из столичного корпуса, чем солдатами боевой африканской армии. Трудно думать, чтобы они способны были переносить долгие и тяжкие походы по жгучим пескам Судана или по каменистым горам Абиссинии.
Меня, признаюсь, немало раздражал вид этих современных карфагенян, одетых вместо медных шлемов римского легионера в картонные коробки, что с такою возмутительною дерзостью, с такою невозмутимою самоуверенностью забрались без войны и крови в совершенно чужую землю, угнездились в ней, как хозяева, и спокойно владеют теперь ею неведомо за что и для чего, вытеснив настоящих хозяев из всех лучших уголков.
Открытая коляска на прекрасных рысаках, с ливрейным лакеем на козлах, с двумя раззолоченными «саисами», бегущими впереди, влетела, обогнав нас, под своды крепостных ворот, встреченная дружным салютом ружей вскочившего на ноги караула. Это жена английского генерального консула, настоящая царица Каира, изволила прибыть с детками своими для прогулки на прохладных террасах халифовых и хедивовых дворцов.
Цитадель построена Юсуфом Салах ад-Дином, прославленным историей Крестовых походов под именем Саладина, из камней пирамид, которые он разрушил в Гизе. Исторические памятники цитадели содержатся в досадной запущенности, несмотря на близкое соседство обоих владык Египта – английского солдата и его высочества хедива. От разрушенного дворца Саладина уцелели только два минарета, построенные султаном Калауном. Верхние ярусы этих минаретов с удивительным вкусом облицованы голубыми и зелеными изразцами оригинальных форм и одеты, будто живые великаны, в зеленые арабские чалмы. Но во многих местах стены их уже оголились, и даже изящные балкончики из резного мрамора теперь полуразрушены.
Цитадель и мечеть Мухаммеда Али
Под мечетью находится знаменитый «колодезь Юсуфа» (т. е. Саладина), который некоторые путешественники почему-то считают «колодезем библейского Иосифа».
Это колоссальное сооружение старины проникнуто мощным характером своего времени. Оно напоминает собою грандиозные постройки древних египтян и римлян. В скале вырублена целая громадная башня, уходящая не вверх, а вглубь. Подземная лестница вьющихся улиткой каменных ступеней, теперь уже совсем почти стертых, опускается до самого уровня Нила. Незримые колеса и поршни шумно работают где-то в полутьме, в то время как изумленный путешественник неспешно сходит вниз, на дно этого оригинального колодца, мимо редких и узких амбразур, пропускающих в подземелье полусвет дня, в романтической обстановке таинственного средневекового замка. Несколько секунд нужно ждать, пока услышишь сверху шум брошенного в воду камня: так велика глубина этого чудовищного колодезя, устроенного мудрым арабским халифом на случай долгой осады Каира. По уверению гидов, в нем около 300 футов глубины. На дне колодца, в темных недрах земли, белеется простая мраморная гробница Саладина, приосененная грубым сводом пещеры, гробница, вполне достойная чисто христианского смирения этого удивительного защитника ислама.
Впрочем, Саладин только расчистил колодезь глубочайшей древности, который он нашел засыпанным песком наверху холма. Вероятно, это остаток ветхозаветных времен, когда на месте Каира или Нового Вавилона, еще задолго до римлян, стоял древний город фараонов Луи-Ткешроми. В этом смысле, пожалуй, он мог быть действительно колодцем библейского Иосифа, и неудивительно поэтому, что он еще всецело дышит первобытными временами человечества.
На месте дворца Саладина построен обширный дворец Мухаммеда Али с беломраморными стенами, массивными бронзовыми окнами, тенистыми колоннадами; недалеко от него так называемая большая мечеть, или мечеть Мухаммеда Али.
Эта новомодная мечеть совсем утеряла чистый арабский и строго мусульманский тип старых мечетей Каира. Хотя она возвышается своим громадным куполом, своими в небо уходящими, как иглы, тонкими и стройными минаретами, над всем Каиром, венчая его собою, будто короною, но, тем не менее, она не выражает собою ни истории, ни типичной физиономии «Эль-Кахера» старых халифов и султанов.
Мечеть Мухаммеда Али полна простора, света, богатства отделки, но сейчас видно, что ее создала не фантастически-знойная поэзия Аравии, не суровое вдохновение фанатических борцов ислама, а холодный расчет предприимчивого строителя, ученика и подражателя европейской цивилизации. В ней нет цельности, нет сосредоточенного общего выражения. В ней все слишком пестро, детально и разнохарактерно.
Гробница Мухаммеда Али окружена, как футляром, сквозной золоченой решеткой, а стены мечети отделаны внутри сверкающим алебастром. На дворе фонтан, художественной мраморной резьбы. Четыре яруса больших и частых окон облегчают тяжесть громадных стен, которые громоздятся друг на друге, как гора на горе, посылая к небу тонкие иглы своих минаретов.
Около мечети и около дворца одно из любимых вечерних гуляний высшей публики. Маленький садик Мухаммеда Али, полный бамбуков и других редких растений, служит центром этого гуляния. Оно обрывается над пропастью, которою заканчивается скала. С этого обрыва поразительный вид на город и окрестности. Путешественники нарочно приезжают сюда любоваться панорамою Каира при солнечном заходе.
Колодец Юсуфа. Гравюра середины XVIII в.
С обрыва этого неумолимый Мухаммед Али, решившийся сокрушить, деспотизм мамелюков, бросал их одного за другим вместе с лошадьми в глубину пропасти. Он устроил им бойню в узком проходе между двумя воротами цитадели. Как только эти своевольные египетские преторианцы, коварно приглашенные во дворец хедива, доверчиво переступали порог Баб аль-Азаба, тяжелые ворота запирались, и верные хедиву албанцы, засевшие на стенах, мгновенно застреливали их.
Проводник показал нам место, с которого храбрец Эмин-бей, один из вождей мамелюкских, с отчаяния бросился на коне в пропасть, сквозь обвал стены. Куча мусора спасла и его и коня, и он один избавился от кровавой участи своих товарищей – этим подвигом безумной отваги.
Мы несколько раз посетили цитадель при закате солнца, и всякий раз подолгу простаивали на обрыве ее скалы.
Глаз не может насытиться своеобразною панорамою, которая развертывается отсюда во все стороны. Глубоко внизу, как море, от горизонта до горизонта расстилается необъятный Каир, слившийся с своими окрестностями.
Прямо под ногами нашими, будто начерченная на топографическом плане, площадь Аль-Румайла со своими зелеными садиками, с огромными казармами, полными английских солдат, и сейчас за нею мрачный Хасан с своими минаретами и куполами, с своими темно-коричневыми стенами, высоко поднявшими вверх могучие плечи. Он враждебно хмурится, этот старый страж ислама, на европейские новшества и европейское владычество, оскорбляющие на глазах его священную почву древней столицы халифов. За спиною его словно кончается мир старого мусульманского правоверия, нетерпимости, фанатизма, целые столетия сряду ненавидевшего христиан, целые столетия сряду бившегося с ним в смертельном поединке, разрушавшего и покорявшего христианские царства, унесшего в своем бурном вихре блестящую Византийскую империю, чуть не залившего своею волною Испанию, Францию и всю Европу, до сих пор не отдавшего этой могучей владычице вселенной того клочка Святой земли, за который она два века сряду ополчалась на него Крестовыми походами.
А тут перед ним зачинается иной, новый мир, начинается современный Каир с его английскими казармами, парижскими товарами, итальянскими постройками, Каир газовых фонарей, отелей, cafés-chantants, Каир хедивов, носящих черные фраки, раболепных подражателей Европы, раболепных вассалов Европы, отдавших мало-помалу все судьбы и силы Египта в руки и в карманы европейского эксплуататора, обративших былого грозного потомка Саладина в теперешнего жалкого Тюфяк-пашу…
Чудная панорама Каира несколько напоминает собою, своим громадным обхватом, своею восточною оригинальностью панораму нашей Москвы, когда ее видишь с высоты Ивановской колокольни. Только Каир еще характернее, еще восточнее и, пожалуй, еще грандиознее. На север ему конца нет. На юг он уходит к горизонту зелеными купами острова Рода… За этими купами близко, осязательно, будто сейчас их рукою достанешь, отовсюду видимые пирамиды Гизы и Саккары… Они вырезаются среди знойно-розового заката, на темени своего каменистого кряжа, будто бессменные часовые протекших здесь тысячелетий, безмолвные свидетели погибшего могущества Египта, всегда, как незасыпающая совесть, поднимающие к небу свои вершины.
Вид на цитадель от Города мертвых
Темные мертвенные холмы старого Вавилона с бесконечными арками давно опустевшего, бесполезного теперь акведука, мрачным скелетом вторгаются слева в пестрый хаос цветных домов, мечетей, пальм и садов, а справа, в огненных туманах садящегося солнца, глазом не охватишь без конца кругом разлившегося моря плоских крыш, куполов, минаретов, то потонувших, будто одинокие маяки, в этих неохватных волнах, то чередующихся сплошными аллеями гигантских каменных тополей или кипарисов… Счет им потеряешь, как в Москве белокаменным церквам… А ближе, направо от цитадели, выступают на первый план, скученные вместе, в одну дружную рать, круглые чалмы и острые минареты гробниц халифов, затерянные в соседстве тропической зелени садов, пальмовых рощ и серебряной ленты Нила – среди безотрадной пустыни песков.
Лес каирских минаретов – это что-то не поддающееся никакому описанию… Это застывшая в камне страстная, к Богу несущаяся молитва, вырвавшаяся разом из тысячи верующих грудей, делающаяся все тоньше, все легче и бестелеснее, все ближе к небу, по мере своего поднятия вверх, гигантские свечи, воздвигаемые целым народом в жертву своему Богу…
Мы возвращались в свой отель из цитадели уже совершенною ночью, при свете газовых фонарей. Весь оевропеившийся Каир был на улице. Дела кончились, и самый последний поденщик предавался теперь веселию. Яркие фонарики роями и гирляндами висят в каждой кофейне, в каждом ресторане. Все улицы Каира словно обратились теперь в одну сплошную кофейню, в одну всем открытую и ярко освещенную бальную залу. Стулья и столики заставили все тротуары, и везде сидит, пьет, курит, беспечно болтает и заразительно хохочет тысячеголовая праздничная толпа… Внутренность кофеен, магазинов, ресторанов видна как на ладони сквозь настежь открытые двери и окна, при этом ярком и щедром освещении… Нигде нет теперь тайны, ни за стенами, ни на языке. Публичный сад против нашего отеля был залит разноцветными огнями, кишел движением, звенел и гремел музыкой… По улицам текла взад и вперед одушевленная пестрая толпа, словно продолжавшая прерванную пляску и недоконченные песенки увеселительного сада. Казалось, целый город весело кружился, болтал и пел в этом безостановочном круговороте шумной толпы.
Мы соблазнились все охватившим потоком веселья и зашли в сад. Там настоящие тропики: панданы и баобабы, и Бог знает еще что! Египетская оглушительная музыка дудит в китайском павильоне, гроты с таинственным освещением и таинственными нишами, озеро с челноком для поэтических прогулок счастливых пар, и везде фонари, один затейливее другого, и везде разодетая, двигающаяся толпа, оркестры музыки, освещенные буфеты… И все дрожит и отражается, опрокинувшись навзничь, люди и деревья, скалы и беседки, в черных омутах неподвижного прудка…
Видно, нет больше «египетской работы», нет больше «египетских казней», мерещилось мне, когда я проталкивался сквозь гуляющие толпы, а есть только Египет веселой, беспечальной жизни, земной рай с вечным летом, обильно насыщенный водою и солнцем, кишащий плодами и цветами, где не требуется человеку ни печки, ни шубы, ни говядины, ни водки и где он босой, в одной простыне на плечах, может быть всю жизнь счастлив горсточкой фиников да дымом своего кальяна, запитым глотком грошового вина в веселой компании, при оглушительных звуках дарового барабана…
В отеле нашем громадная столовая уже совсем опустела, и мы вышли на открытую террасу.
Глубокое, темно-синее небо, какого никогда не знает наш бледный и мутный горизонт, опрокинулось над веселившимся городом высоким неохватным куполом, и на этом как бархат мягком и густом фоне горели резко и ярко, будто крупные дорогие алмазы в черной оправе, светом, непривычным северному глазу, чудные звезды ночи.
Одинокая, стройная пальма стояла рядом с балконом, уходя далеко выше труб многоэтажного дома и купая свою зубчатую шапку в синих пучинах ночи. Я смотрел сквозь просветы ее листьев и еще глубже ощущал недосягаемость звездной бездны, сиявшей там, наверху над тьмой ночною.
Грозный Бог Иакова и Авраама, казнивший нечестие фараонов, казалось, смотрел оттуда, с этих недоступных высот, этими миллионами сверкающих зениц, на эту жалкую суету человечества, пляшущего, как в библейские дни, вокруг своих золотых тельцов, и безмолвно готовил ему заслуженную им участь.
На меня вдруг повеяло могучими поэтическими легендами Библии, и сердце мое, насытившееся впечатлениями роскоши и суеты Нового Вавилона, неудержимо взалкало суровых пастушеских пейзажей Палестины, давно поджидавшей меня впереди.