Цивилизаторы Египта. – Сад Шоколани. – Гулянье в Шубре. – Тауфик-паша. – Купальня гаремов. – Дворцы Гизере. – Дела англичан в Египте.

После гробниц фараонов, несчетной древности, раззолоченные дворцы новых хедивов Египта производят странное впечатление.

Дворцов этих много, слишком много для маленьких вице-царьков маленького Египта. Каср-аль-Нил, Шубра, Гизе, Гезере, дворец цитадели и еще несколько менее важных, в окрестностях. Это в одном только Каире, не считая Александрии и других городов. У босоногого феллаха – навозные кучи вместо домов, зато повелитель их может затмить своим восточным блеском любого европейского императора, господствующего над десятками миллионов подданных. Наследники арабских халифов, они подражают им только в безграничной роскоши своего быта, утратив былое могущество их и их строгие обычаи.

Бывший хедив Измаил был безумным любителем роскоши, сыпал миллионы на свои затеи и ради этих миллионов предал Египет в вавилонское пленение своего рода капиталистам и ловким промышленникам Европы. Хотя он сильно двинул свою ветхозаветную страну по пути европейской цивилизации, но достиг этого ценою совершенного разорения своего народа и полного подчинения Египта корыстному хозяйничанью его кредиторов. Да и цивилизация-то, купленная Египтом ценою собственной крови и свободы, гроша медного не стоит. Это цивилизация трактиров, бульваров, железнодорожного вокзала, дешевой уличной газеты, не глубже и не важнее.

Европейские эксплуататоры до того бесцеремонно привыкли обирать расточителя хедива, что один из любимых поставщиков Измаила, итальянец Шоколани, недавно еще простой мастеровой, а теперь миллионер, смело затратил несколько миллионов франков на устройство сада и дворца, которые он заранее предназначил сбыть с крупным барышом бородатому ребенку, падкому на всякие красивые безделушки. Однако расчеты не оправдались, потому что старого роскошника, глотавшего и свои, и чужие миллионы с прожорливостью Гаргантюа, скоро убрали из Египта, и соблазнительная игрушечка предприимчивого итальянца до сих пор ждет своего покупателя, заставляя огорченного хозяина только тратиться на поддержку дорогостоящего блеска, которым с большим удовольствием пользуются зато жители и гости Каира.

Нас тоже повели в этот очаровательный сад, словно волшебством выросший среди песчаного пустыря. Это истинный уголок рая Магомедова, в котором недостает только гурий. Длинные аллеи высоких олеандров, залитых вместо зеленых листьев курчавыми шапками розовых цветов; вьющиеся дорожки, обнесенные стенками гранатника, с цветами, горящими словно Купина Неопалимая; бесконечные ряды громадных агав на красном фоне гераней; пальмы всех видов – группами, толпами, отдельными грандиозными монументами: тропические латании, саговники, юкки, palma gigantea с своим неохватным стволом, громаднейшие фикусы, оплетенные аршин на десять ползучими розами, древовидные розы всех оттенков, магнолии в полном расцвете чудовищных белых цветов, гибкие букеты бамбука в тенистых углах, художественно выточенные бокарнеи с своими красиво ощетинившимися мелколистыми метелочками. Целые тропики, перенесенные под небо Каира. И среди этих редких деревьев обворожительные цветники, клумбы, газоны, изящные китайские и мавританские павильоны, прудики, мостики, гроты с водяными лилиями, окаменевшими деревьями, туфами и сталактитами.

Дворец – истинная игрушка, и игрушка совсем еще новая, сияющая своим первым лаком. Это богатая итальянская вилла с сильною примесью арабского вкуса. Везде поразительный подбор скульптурной отделки, ковров, материй к общему характеру комнат. Бездна разнообразия и художественного вкуса на каждом шагу, в каждой подробности. Тончайшая окраска некоторых стен под атласные обои производит полную иллюзию. В одной комнате все стены и потолки в зеленом трельяже: посередине – фонтан, в углах – цветы и деревья. Незримые птицы наполняют этот сад-комнату своим веселым пением. Башни и лесенки ведут вас на верхнюю террасу, откуда открывается поразительная панорама принильских садов Каира, Шубры, Вулака, Нила и, конечно, пирамид. Дворец необитаем, но держится в полной готовности принять нетерпеливо ожидаемого хозяина; даже постланы великолепные серебряные кровати с царскими коронами, торжественные как троны.

Но обычное гуляние каирской High life не в саду Шоколани, а по дороге в Шубру. Дорога эта – широкое, прекрасное шоссе, обращенное в многоверстную тенистую аллею. Вековые сикоморы громадного роста, разветвившиеся высоко в воздухе своими могучими плетями, будто какие-нибудь гигантские полипы на дне моря, сплелись там наверху в один непроницаемый зеленый свод, под которым можно укрыться даже от египетского солнца. Нескончаемая вереница прелестных дач, роскошнейших садов, балконов, террас, цветников, пальмовых и олеандровых рощ провожает на всем протяжении зеленую аллею Шубры.

Мы, как и следовало, посетили ее первый раз в пятницу, – это магометанское воскресенье, когда весь каирский beau monde[43] катается здесь как Париж в своем Булонском лесу.

В редком городе Европы вы встретите столько прекрасных верховых лошадей, чистокровных арабов и англичан, столько дорогих рысаков, несомненных земляков наших из воронежских и тамбовских заводов, как в Каире, на гуляньях Шубры. Араб – страстный любитель лошадей и тратит на них все свои средства. Араб, кроме того, лучший из всадников. На экипажи здесь тоже тратят щедро. Парижские и венские коляски, ландо, шарабаны, американки, богатая упряжь – на каждом шагу.

Дворец Мохаммеда Али-паши в районе Шубра

Гаремы богатых египтян – непременные члены всякого гулянья. Но они всегда ездят только в закрытых каретах. Коляски тут только для мужчин да для европейских семейств. Впрочем, гаремные красавицы устраивают так, что публика отлично видит их в опущенные окна карет, и хотя по египетскому обычаю лица их прикрыты с половины носа покрывалами, но покрывала эти достаточно прозрачны, а яркие черные глаза, главная прелесть южной женщины, и вовсе ничем не прикрыты, так что я мог составить себе вполне ясное представление о красоте египетских дам, рассматривая целые ряды медленно подвигающихся друг за другом гаремных карет. Перед экипажами пашей всегда бежит скороход с палкой – разгонять народ, а перед консулами и даже перед консульскими дамами, все равно, как перед самим хедивом, – даже два скорохода. Эти «саисы» в белых албанских юбках и расшитых золотом куртках бегают поразительно быстро и долго. Их мускулистые оголенные голени лучше всего говорят об их силе. Какою бы резвою рысью ни шли дружные рысаки, никогда они не нагонят этих летучих «саисов», несущихся вперед с своими белыми, вздутыми рукавами и короткими шароварами, широкими, как юбка, будто птицы на крыльях; резкий крик их и взмахи длинных палок еще издали расчищают экипажам дорогу сквозь какую хотите давку.

Молодой хедив Тауфик тоже большой любитель публичных гуляний, и вы его можете встретить каждую пятницу на катаниях в Шубре. Это очень красивый, щеголевато одетый брюнет, в красной феске. Он большею частью катается верхом с своими адъютантами и свитою на великолепнейших конях. Кавалькада всадников в десять, с золотыми перевязями через плечо, следует за ним, а рядом едет какой-нибудь молодой любимец, совершенно на таком же, как у него, белом или вороном коне. У всех у них лошади с восточным убором, в цветных махрах, кистях, с золочеными стременами широким полумесяцем, с богатейшими раззолоченными чепраками.

Египтяне встречают своего владыку с большой церемонностью: все экипажи и всадники останавливаются на месте при его проезде. Мужчины и дамы выходят из экипажей, даже кучера слезают с козел, и все почтительно приветствуют хедива, быстро прикладывая руку ко рту, ко лбу, к сердцу и к земле. Эти торопливые перелеты рук от губ, сначала вверх, потом вниз, со стороны удивительно странны. Кто не успевает выскочить из экипажа, все-таки непременно поднимается на ноги и поспешно кланяется. Только либеральные европейцы ограничиваются легким поднятием шляпы, а иногда даже и вовсе не удостаивают преемника фараонов ни одним кивком. И зато же как любезно спешит раскланиваться перед ними благодарный хедив в ответ на самое мимолетное приветствие.

Сад Шубры совсем запущенный и прескверный. Он имеет хозяйственное назначение – снабжать плодами помещающийся в нем гарем – и нисколько не интересен для туриста. Гарем, напротив того, очень интересен, но, к сожалению, недоступен. Зато можно свободно посетить дворец-павильон Шубры. Это создание грозного восстановителя Египта Мехмета Али дышит скорее изысканною роскошью и разнузданным сладострастием какого-нибудь французского двора времен Людовика XV, чем суровыми вкусами мусульманства.

Дворец Шубры, строго говоря, есть не что иное, как одна великолепная колоссальная купальня. Тенистая галерея, широкая, как зала, охватывает своими мраморными столбами со всех четырех сторон обширный и прозрачный пруд, налитый в мраморное ложе, мраморные ступени сходят к уровню этого пруда от всех этих мраморов вымощенных колоннад, а внизу их целое население мраморных рыб, лягушек, раков, змей и всякой другой водяной твари, усевшись тесными рядами по краям мраморного бассейна, пускают вверх наперебой друг с другом журчащие струи воды, освежающие эту гигантскую купальню. Мраморный остров посередине купальни покоится на больших мраморных же дельфинах, из пасти которых изрыгаются, красиво пересекаясь своими дрожащими дугами, главные фонтаны купальни. Один искусственный механизм, рукоятка которого в стене галереи, разом заставляет играть все эти сотни крупных и мелких фонтанчиков и обращает это неподвижное мраморное озеро, окруженное мраморным лесом и населенное мраморными животными, во что-то поистине волшебное, исполненное жизни, движения и неги.

По углам четырехугольной галереи мраморные киоски. В каждом из них по три обширных покоя; следы некогда великолепного убранства еще ясно видны в драгоценных громадных зеркалах, украшающих стены, в затейливой скульптуре потолков, в роскошной обивке стен, диванов, портьер, хотя все это возмутительно запущено, оборвано, испачкано и даже разорвано. Комнаты киосков имели, по-видимому, разное назначение: тут и бильярд изумительной парижской работы, и обеденные столы, и даже маленькое подобие библиотеки, но диваны и ложа разного рода господствуют над всем, как и подобает убежищу магометанской неги.

Старый сластолюбец Мохаммед Али, любивший жить летом в Шубре, садился обыкновенно на маленькую лодочку и крейсировал потихоньку между купающимися красавицами своего гарема, наслаждаясь этим живым скульптурным музеем своего рода. Он бросал платок избраннице, которой удавалось живее других взволновать его сердце, и роскошные ложа одного из киосков принимали ее под свои таинственные альковы.

Вероятно, после мраморного рая Шубры и целых полчищ его красавиц, роскошника-хедива уже не прельщало седьмое небо Магомета с его 77 тысячами воображаемых гурий.

Дорога во дворцы Гезира такая же удобная и живописная, как и в Шубру; только переедешь великолепный железный мост Нила, с его бронзовыми львами, как попадаешь в вереницу экипажей и кавалькад, двигающихся мимо восхитительных дач и садов по широкой тенистой аллее, те же кареты с гаремами, те же красные фески на цивилизованно смотрящих, цивилизованно одетых джентльменах, которые не испортили бы никакого гулянья европейских столиц, но которые, к досаде туриста, так мало похожи на африканских потомков Псамметиха и Сезостриса.

Сад и дворцы Гезира поддерживаются тщательно. Тут и саговые, и кокосовые пальмы, и гроты из полипников, увешанные гирляндами ползучих растений, мастерски убранные мозаикою черных и белых голышей, и дорожки той же затейливой мозаики, с лилиями и розами, сложенными из камней, и роскошные клумбы цветов, освещаемые, будто полною луною, молочно-белыми шарами фонарей.

Один дворец стоит направо от въезда, в чаще деревьев, другой, замыкающий собою заднюю арену сада, торжественно высится на открытой площадке цветников, восхищая посетителей своим роскошным мавританским фасадом, который кажется еще более оригинальным, еще более восточным, когда вы входите в прелестную, сквозную галерею с фонтаном, соединяющую в одно два разобщенные павильона.

И этот дворец-павильон, и другой, главный дворец, оба построены бывшим хедивом Измаилом.

Во всем Каире нет ничего изящнее и грандиознее этой чудной мавританской колоннады, всегда освежаемой брызгами фонтана, звонко журчащего среди ее разноцветных мраморов.

С высоты ее вы видите, как в широко распахнутые двери, в одну сторону – весь сад хедива с его чащами, аллеями и цветниками, благоухающий у мраморных подножий этого поистине царственного портала; в другую – неподвижно сияющее озеро, налитое до краев, как переполненная чаша, и за ним, среди плакучих ив и букетов пальм, круглые купола и белые стены гарема Хасана-паши, брата Тауфика.

Сказка тысячи и одной ночи внутри самых дворцов! Каждая комната – волшебство своего рода; все тонкое искусство арабского филиграна применено с изумительным вкусом к лепке потолков, к узорчатым рамам окон, к росписи цветных стекол… Разноцветные мраморы полов сверкают и отражают, как сплошное гигантское зеркало. Стены наполовину из зеркал, в ширину всего простенка, в вышину всей комнаты, от пола до потолка. Через них анфилады раззолоченных комнат кажутся бесконечными. В столовой четыре алькова из зеркальных стен, и в глубине каждого алькова изящный фонтан; вместо четырех их кажется целое полчище, потому что каждое зеркало отражает и самый фонтан, и отражение фонтана, и отражение в отражении. Посредине мраморного круга круглый мраморный стол, выложенный бесценными римскими мозаиками, словно разрисованный художественною миниатюрою. Проводник уверял нас, что за него заплачен в Риме миллион франков. Миллион – цифра такая круглая, что она невольно скатывается с языка, но во всяком случае цена этой великолепнейшей мебели должна быть баснословна. В углах столовой севрские вазы выше человеческого роста, с портретами павших богов – Наполеона III и Евгении; подарок экс-императрицы, когда она в зените своего могущества совершала поистине с восточною роскошью свою поездку на Восток.

Разнообразие художественного вкуса и неистощимость восточного воображения особенно поражают в отделке потолков: они то уходят в высь величественными куполами идеальной формы, то вырезаются нежными бледно-розовыми медальонами в лепных рамках среди бледно-голубого поля, как цветочные клумбы среди газона, то сверкают на вас желтыми, красными, синими и зелеными глазами своих разноцветных стекол, оригинально вставленных в скульптурные розетки, висящие над вами, будто спелые плоды на дереве… Громадные ковры дивного узора, индейские и персидские, соперничают внизу с пестротой и затейливостью скульптуры. А яркие драгоценные материи невиданной красоты и оригинальности, настоящего восточного вкуса, изготовленные на заказ Лионом и Кашмиром, одевают бесчисленные диваны, кресла, стулья и даже стены этих бесчисленных зал, наполненных произведениями художества.

В одном только большом дворце 150 комнат. Целый корпус коридоров и номеров назначен для приезда пашей. Поднимаетесь вы в этот дворец по грандиозной беломраморной лестнице, искусно отчеканенной черным мрамором, среди мраморных статуй, охваченных необозримою панорамою зеркальных стен, осененных таинственными лучами узорчатого потолка из разноцветных стекол. Цветные стекла резных мавританских окон льют в безмолвную полутьму роскошных комнат какой-то загадочный свет, полный восточной неги и восточного сладострастия. Выгляните в них: у ваших ног благоухание тропического сада, и волны могучего Нила, качающие на себе щегольскую яхту Хасана-паши.

Комнаты, в которых жила императрица Евгения, уже не восточные, а совершенно парижские. На потолке приемной – нежная мифологическая живопись в стиле Ренессанса и все убранство в том же вкусе.

Я особенно загляделся на будуар: он весь обит кругом стеганым голубым атласом; атласные стены, атласная драпировка, атласная мебель, атласный потолок, куполом собранный вверху в оригинальный прелестный полог, словно это не комната, а какая-нибудь хорошенькая corbeille de noce[44]. Три комнаты подряд простеганы так атласом разных цветов: спальня, ванная, туалетная. Даже № 100 выстеган здесь атласом, точно так же, как и в отделении гарема, многочисленные уборные которого тянутся за огромною залою театра.

Вообще в дворцах хедива хотя и многое взято у Востока, но уже далеко нет общего восточного характера; парижская мебель и венецианские зеркала, голландские кожи и итальянские мозаики давно отвоевали себе в роскошных приютах наследников халифа большое место.

Нас поторопили выходом из дворца, потому что гарем Хасана-паши начинал собираться в саду для прогулки. Кареты этих закутанных красавиц все чаще и чаще шумели по голышам аллей…

Вечером к нам зашел один из местных представителей нашей дипломатии, которому я сделал накануне визит. Он много рассказывал нам про ничтожность нынешнего хедива, про его раболепие перед англичанами и всем иностранным. Народ будто бы презирает его и жадно ждет возвращения Измаила, забывая даже его расточительность и разорительные подати. Все-таки в нем он видел настоящего хозяина Египта, умевшего при случае сказать свое собственное слово, а не безмолвную куклу, которою ворочает по своему произволу всякий английский резидент.

Представитель наш одобрял политику умершего Махди и его преемника. Угрожая издали, будучи предметом восторженной фантазии и патриотических надежд египтян, он без бою и крови собирает себе могучую партию среди египетского населения и служит связующим центром всех недовольных англичанами, всех мусульмански настроенных египтян. Таким путем он заберет в свои руки Египет, хотя медленно, но верно. Базары Каира и Александрии – его жаркие, хотя и незримые союзники. Оттуда сообщаются ему неведомыми путями, с быстротой телеграфа, все новости об англичанах и посылаются вещественные знаки сердечного сочувствия. Можно сказать без преувеличения, что каждый египтянин его добровольный шпион… Попытку Гордона наш гость считал безумием и его самого – сумасшедшим фантазером. Египетское войско даже и с английскими офицерами никогда не будет драться против Махди, а всегда будет бегать и выдавать головою своих вождей. Английское войско совсем другое дело. Солдаты хотя сражаются и не особенно одушевленно, но все-таки стойко и твердо, защищая поневоле свою голову. Офицеры же все без исключения отчаянные храбрецы.

Они идут в битву, как на оригинальный спорт своего рода, как на охоту за львом или тигром, и встречают опасность с поразительным хладнокровием и смелостью. Все они, кроме того, замечательные стрелки. Вопреки составленному мною мнению о необыкновенной ловкости восточной политики Англии, дипломат наш, напротив того, считает ее близорукою, грубою и необдуманною, и думает, что здесь без труда можно бы оказать ей противодействие, если бы мы вообще больше обращали внимания на Египет, где по какому-то укоренившемуся предрассудку не признается существование серьезных русских интересов.