Пирамида Хефрена. – «Красная пирамида». – Легенда о Родопе. – Остатки древней дороги. – Могилы египтян. – Великий сфинкс. – Религиозное и художественное значение пирамид. – Алчущий дух человека. – Возвращение в Каир.
Только часа через три рискнули мы вылезть опять на солнечный свет. Жара еще стояла невыносимая. Пески и камни отовсюду дышали огнем. Мы пошли бродить, утопая в песке, по этому полю смерти. Вторая пирамида стоит недалеко от Великой пирамиды, но значительно ниже ее. Верхнее острие ее сохранило на себе на изрядное протяжение свою старую одежду из гранитных плит. Спускаться в ее внутренность было бы бесполезною мукою, после посещения пирамиды Хеопса. Вторая пирамида приписывается Хефрену, третья – Микерину. Воздвигнуть такую поразительную ничтожность, как третья пирамида, рядом с колоссальными сооружениями Хеопса и Хефрена, можно было разве только для посрамления своего, а уж никак не для прославления. Это настоящий карлик рядом с великанами. В ней всего 208 футов высоты. Вторая пирамида хотя тоже футов на 40 ниже первой, но производит впечатление такой же громадности; издали она кажется даже выше первой, потому что стоит на более высоком месте того же каменистого холма. В ней тоже две комнаты внутри и два коридора, зигзагами проникающие к ним сквозь каменную толщу. В верхней комнате помещается громадный гранитный саркофаг, такой же пустой, как и в «покое царя», и также без всяких надписей и изображений. Но колодезя и подземного покоя в ней не отыскано. Бедуины, охраняющие это кладбище фараонов, зарабатывают себе постоянный бакшиш от путешественников, забавляя их лазаньем на пирамиду Хефрена, в то время как туристы, победившие трудности восхождения на Великую пирамиду, спокойно отдыхают на ее верхней площадке. В десять минут любой босоногий обитатель песков, проворный и легкий, как пантера, взбегает на высоту второй пирамиды по гладкому полю ее верха, в котором вырублены ступени, и смело сбегает вниз другою стороною.
Древние писатели рассказывают, что еще в их время жители соседней деревни Бузириса занимались тем же прибыльным и оригинальным ремеслом.
Третья пирамида с глубокой древности восхвалялась за изящество своей постройки и отборные материалы, из которых она сложена. Но, несмотря на свой красный гранит, от которого и самую пирамиду зовут «красной пирамидой», она мне совсем не понравилась после двух колоссальных сестер своих. Когда-то на ней было вырезано иероглифами имя Микерина, сына Хеопсова, ее строителя. Но теперь не осталось никакого следа изображений или надписей. Вход в нее, как и в двух других, с севера, и как в других, высоко над почвою (сажени две). Обычный коридор спускается круто вниз и ведет в серединную залу как раз под верхушкою пирамиды. Из этой залы проход вниз, в другой покой; там был найден когда-то базальтовый саркофаг, но он погиб в волнах океана при перевозе его в Англию. Только в этой пирамиде найдена была мумия царя в своем обычном деревянном футляре. На футляре этом, хранящемся теперь в Британском музее, прочтено было египтологами, изображенное в иероглифах, имя царя Менкеры или Менхереса, очевидно, Геродотова Микерина. В пирамиде этой есть и третья комната, еще ниже второй, с углублениями в стенах, вероятно, для помещения мумий. Теперь нигде нет ничего, потому что и эта пирамида, подобно второй и первой, была разграблена арабскими халифами гораздо ранее, чем пирамиды попали в руки ученых египтологов Европы.
«Красная пирамида» недаром славится своею красотою. С нею связана историческая легенда давно минувших веков. Древние уверяли, что это гробница супруги красавицы Родопы, некоего египетского царя. Родопа жила в Навкратисе, где брат ее торговал вином. Раз, когда она купалась, орел (не без ведома, конечно, Зевса или Аполлона) похитил одну из ее сандалий и уронил в Мемфисе на колена царя, производившего суд. Пораженный таким чудесным обстоятельством и необыкновенною красотою сандалии, наглядно говорившей о красоте ноги ее обладательницы, царь приказывает разыскать счастливицу, указанную ему богами, и делает ее своею царицей.
Вид на пирамиды Гизы и окрестности с самолета. Фото 1904 г.
Около трех больших пирамид много и других сравнительно мелких памятников, отчасти совсем уже разрушенных, отчасти уцелевших. Это было мемфисское кладбище египетских царей, целый «город смерти», или Некрополис, как называли его греки. Уцелело здесь несколько крошечных пирамидок, производящих весьма странное впечатление рядом с соседними гигантами. В них тоже были найдены ходы, внутренние покои, саркофаги.
По-видимому, эта островерхая каменная горка, так напоминающая простую земляную насыпь, была любимою и обычною формой тогдашних могил. Но и кроме пирамидок здесь на каждом шагу развалины памятников. Угадать их значение большею частью уже невозможно: иногда это одиноко стоящие столбы или полуосыпавшиеся стены когда-то бывших здесь храмиков, иногда – это уцелевшие основания длинных каменных оград, обнимавших собою могилы известного семейства, но большею частью это четырехугольные ямы, напоминающие собою большие каменные ящики, врубленные в почву. В таком виде представляются теперь когда-то тщательно спрятанные, от постороннего взора в утробе земной, гробницы со священным прахом египтян. Они все раскрыты сверху, и план их теперь ясен, будто нарисованный на бумаге. К западу от Хеопсовой пирамиды они теснятся целыми десятками, как ячейки какой-нибудь гигантской окаменевшей соты.
Нам попадались и пещеры в два яруса. Часть их очищена от песков усилиями покойного Мариета и его последователей, но иные уже успели затянуться песком. Почти все они пусты. Булакский музей Мариета, Британский музей Лондона, Луврский музей Парижа, Новый музей Берлина, известное египетское собрание Туринского музея и множество других постоянно питаются добычей, для которой безжалостно грабятся гробовые пещеры, храмы и пирамиды Древнего Египта. Во многих из них можно, однако, видеть остатки очень интересных иероглифов и скульптурных украшений. Посередине одного такого погреба, недавно откопанного в песках, мы увидели даже лежащего ничком идола из зеленоватого камня, без головы, но зато с маленьким хвостиком. Это было, вероятно, изображение Анубиса или какой-нибудь обоготворенной обезьяны.
В другом прекрасно сохранившемся подземном склепе, обратившемся теперь в глубокий провал, мы нашли около громадного камня, занимающего середину склепа, саркофаг из какого-то синеватого камня с рельефным изображением мумии и с множеством иероглифов на его крыше. Один из бедуинов проворно сбежал в этот могильный колодезь и расчистил для нас песок, прикрывавший гробницу.
Бедуины то и дело совали нам в руки разные мелочи, будто бы найденные в гробницах, больше всего какие-то маленькие камни с иероглифами в форме печаток, каменные изображения жуков, слезницы в виде крошечных глиняных кувшинчиков и т. п.
Мы осмотрели, насколько могли увидеть среди груд песка и мусора, следы мощеной дороги, сверстницы великих пирамид; она считалась когда-то таким же чудом света своего рода; на постройку ее употреблены сотни тысяч людей и целый десяток лет. Высота ее равна с высотою холма, на котором стоят пирамиды, стало быть, около 100 футов над уровнем, ширина была 60 футов; она была устроена, чтобы подвозить громадные камни для пирамид с той стороны Нила, из холмов Мокатама. Геродот еще видел ее полированные камни, украшенные иероглифами, и удивлялся ее несокрушимой крепости и красоте. Халифы, разрушители и грабители пирамид, обновили ее, чтобы с ее помощью перетаскать назад в Каир на постройку дворцов и мечетей, дорогой готовый материал. Теперь эта дорога, поглощенная песком, только жалкий остаток былого величия: исчезли гранитные камни с иероглифами, исчезла самая ширина ее, и только кое-где можно проследить ее обрывки среди песка и развалин.
Мариет (крайний слева на стуле) и император Бразилии Педро II (крайний справа на стуле) на фоне Сфинкса и Великой пирамиды
Странствуя по развалинам и утопая чуть не по колена в песках, похоронивших в себе надежнее всякой гробницы эти каменные останки давно минувших веков, мы не раз уже проходили мимо Великого Сфинкса. Но мне хотелось вглядеться в него спокойно и на свободе, когда будут осмотрены все мелочи, тревожившие мое любопытство.
Теперь, наконец, я против него. Я воображал его себе чем-то вроде сфинксов Петербургской академии наук или Луврского музея, и совсем изумлен тем, что вдруг увидел. Это уже не каменная кукла, украшающая вход какого-нибудь храма. Это целая скала, одухотворенная художником, колоссальное чудовище, получившее жизнь в ударе гениального молота и живущее вот уже какое тысячелетие. Оно лежит здесь, закопавшись в пески, бессменным сторожем пустыни, загадочный мифологический цербер своего рода, охраняющий врата адовы. И фигура его, и его бесстрастный неподвижный взгляд одинаково загадочны.
Туловище титанического льва, могучее, несокрушимое – и на этом туловище лицо глубоко задумавшегося мудреца, взирающего куда-то далеко во тьму будущего.
Поразительна строгая правильность и соразмерность всех частей в этом звере чудовищного размера. Гений художника сумел проникнуть красотою своего рода даже эту колоссальную глыбу камня. Самое удивительное то, что эта статуя-гора пришла сюда из-за Нила, а не выросла здесь. В ближайшей окрестности нет гранита, из которого высечена она. Как перевезли сюда через могучую реку этот громадный монумент, в сравнении с которым скала нашего Петровского памятника – только маленький камушек, трудно себе представить, особенно когда вспомнишь, что в те времена не существовало ни механики, ни машин, и всю силу пара, все расчеты науки заменяли собою выносливые мышцы человека да его природная сообразительность.
Тело сфинкса длиною 60 аршин. Но оно уже давно засыпано чуть не до хребта песками Сахары. Еще несколько лет – и, пожалуй, песчаное море поглотит его совсем с хребтом и погребет в себе эту гигантскую каменную мумию, как уже погребло оно тысячи всяких других мумий и гробниц. Только плечи сфинкса да его колоссальная голова на могучей шее еще высоко поднимается над песчаной могилой. В одной только голове от темени до подбородка 13 аршин высоты и ширины 6 аршин. Эта гигантская голова без туловища, словно вырастающая из песков, упорно смотрящая на вас своими непостижимыми каменными очами, невольно напомнила мне богатырскую голову пушкинской сказки, и я ждал, остановившись против нее, что вот-вот медленно поднимутся ее тяжелые каменные веки, слетят с них стаи спящих сов, откроются громадные уста и изрекутся чудесные глаголы о тайнах прошлого.
Но гранитное чудовище продолжало глядеть на меня бесстрастно и недвижимо, как оно глядит уже шесть тысячелетий на весь светлый мир Божий. Шлем, когда-то украшавший его голову, давно слетел с нее и рассыпался в прах, точно так же, как и его величественная борода, и святотатственная рука магометанского завоевателя отсекла даже каменный нос, украшавший его царственный лик[37], еще во дни Плиния сверкавший красною краской.
Бедуины уверяют, что с тех-то именно пор пески пустыни и стали засыпать площадку пирамид со всеми ее древними памятниками, до которых не допускал их прежде этот таинственный каменный страж.
Но и в обезображенном виде лицо сфинкса производит впечатление властительной мощи и самодовольного спокойствия. Гигантская копна каменных волос спадает с обеих сторон головы какими-то оригинальными крыльями на громадные каменные уши его; толстые и длинные губы сжаты в спокойную чуть насмешливую улыбку, а многочисленные трещины, которыми избороздили его дожди и ветры, кажутся морщинами старца, много думавшего и много жившего… Это, во всяком случае, лик мужа, сильного, властного, сурового, а не женщины, как изображали сфинксов древние греки.
Мускулистая грудь и шея, достойные тела льва и достойные размеров колосса, еще хорошо видны. Но длинные протянутые лапы зверя уже глубоко занесены песком.
Археолог Кавилья в начале нашего столетия откопал сфинкса до самой почвы и обозрел его во всей его художественной цельности. Он докопался и до тех площадок и лестниц, по которым некогда его благоговейные поклонники сходили к нему с высоты противоположного холма, с каждым шагом все глубже погружаясь в каменные объятия его распростертых лап, все дальше уходя в надвигающиеся на них священные тени его колоссального тела.
Сфинкс этот был бог древности, бог «покоящегося солнца», великий Гар-эм-Ху. Он имел силу даровать царям могущество и праведную жизнь. Он был бог-охранитель Египта от злого Тифона, духа смерти, владыки песчаных пустынь. Ему приносили жертвы туземцы и странники. Между его протянутых лап был устроен жертвенник, а в глубине груди – капище.
При разрытии найдены были их остатки и среди них несколько скрижалей с иероглифами, статуйки львов, молящихся великому сфинксу, и обломки маленьких сфинксов.
Знаменитые цари Египта были изображены в этих иероглифах также приносящими ему жертву как богу: и Тутмос IV, и Рамсес Великий, и Хефрен, строитель второй пирамиды. Оттого ученые-египтологи и разделились мнениями насчет того, кто был действительным строителем сфинкса. Одни считали Тутмоса, другие Рамсеса, третьи Хефрена, а так как древние греческие писатели, описывавшие пирамиды, ни слова не говорят про сфинкса, и только римлянин Плиний Первый (Старший) рассказывает о нем, то для произвольных толкований поле открывалось самое просторное, пока француз Мариет не нашел несколько лет тому назад разгадку этой настоящей «загадки сфинкса».
Засыпанное песками гранитное чудовище оказалось старше самой старой из пирамид, пирамиды Хеопса. А если Хеопс, по вычислениям Мариета, жил около 4235 лет до Р. Хр., то сфинксу можно безошибочно приписать более шести тысячелетий. Возраст, достаточный для того, чтобы нажить морщины даже и на гранитном лице и по горло врасти в землю.
Находка Мариета сохраняется теперь в Булакском музее Каира. Это камень, открытый им в развалинах, около одной из маленьких пирамидок, соседних с Хеопсовой. На камне разные надписи, и между ними одна касается сфинкса:
«Живущий Горус… Царь Верхнего и Нижнего Египта, Хуфу, во время своей жизни, расчистил храм Изиды, правительницы пирамид, который помещается на месте, где сфинкс, к северо-востоку от храма Озириса, владыки Розату… Он построил свою пирамиду, где храм этой богини, и он также построил пирамиду принцессе Геутсен, где этот храм. Живущий Горус… Царь Верхнего и Нижнего Египта, Хуфу, во время своей жизни, воздал эту почесть своей матери Изиде, и по повелению божественной матери Аеор вырезал это на камне. И он возобновил божественные жертвы и построил для них из камня свой храм, и второй раз он восстановил богов в святилище»[38].
В числе богов, которых восстановил Хуфу, то есть Хеопс, и которые изображены в иероглифах камня, помещен и сфинкс. Под ним надпись: «…место сфинкса Гар-эм-Ху к югу от храма Изиды, правительницы пирамид, и к северу от храма Озириса, владыки Розату. Изображение бога Гар-эм-Ху соответствует предписаниям».
В голове сфинкса, там, где держался прежде египетский шлем, есть углубление, в которое можно опуститься. Но бедуины боятся этого хуже чумы. Они считают сфинкса злым демоном, «отцом ужасов», «Абу-эль-Гуль», и думают, что в отверстии его черепа обитают нечистые духи.
Они уверяют также, будто в груди сфинкса вырублен целый храм. Но входа в этот храм никто еще не открывал, и все заставляет думать, что тело сфинкса – сплошная масса гранита. Что храм действительно был не в груди, а у груди чудовища, и фимиамы его курильниц могли долетать до его гранитных ноздрей, это доказали раскопки.
Мы закончили свой обзор древних гробниц фараоновых зрелищем этого колоссального каменного стража их, лежащего уже шесть тысяч лет на рубеже между жизнью и смертью, между райскими пажитями нильской долины и адским пеклом Сахары.
Уже вечерело, и пора было спешить восвояси, подальше от кочевых витязей пустыни. Но не хотелось покидать этого удивительного кладбища «ветхих дней» человечества. Слишком много впечатлений и мыслей поднималось в голове; слишком многое хотелось проверить и сообразить здесь на месте, лицом к лицу с памятниками тысячелетий…
Инвентарная стела, найденная Мариетом
Что в них такого, в этих геометрически правильных однообразных кучах камней, в этих глухих и слепых могильных насыпях, без всяких условий красоты, легкости, стройности, без всякой попытки к художественному совершенству?
Отчего они так подавляют и изумляют вас? Ответ вам подсказывает простой взгляд на пирамиды. С ними глаз на глаз вы не только поняли мыслью, вы, так сказать, ощутили зрением, что перед вами встает воплощенная в камни смелая мощь человека, та самая мощь, что пыталась сравняться с небом постройкой башни Вавилонской, что в мифе Прометеевом соревновалась с олимпийским богом в его творческой силе…
Эти горы идеальной формы, в этой стране все иссушающего и вместе все животворящего солнца словно кристаллизовали собою расширяющийся с геометрическою правильностью от неба к земле пирамидальный луч этого господствующего над Египтом бота, его Озириса, оплодотворяющего супруга вечно чреватой и плодоносной Изиды, земли-матери.
Эти горы, видные чуть не с берегов Средиземного моря, рука человеческая воздвигла на рубеже другого безбрежного моря – песков пустыни, словно дополняя своим гордым сооружением скудное однообразие природы.
Это застывший в камне загадочный иероглиф загадочных времен, загадочного народа, тайное слово его, которого не сказал и не почувствовал потребности сказать ни один другой народ, ни один другой век. Оригинальный пласт глубоко древней истории человечества, до сих пор не вполне понятый, бесценная реликвия исторической палеонтологии, более любопытная и поучительная, чем плезиозавры и мегалотерии геологических формаций, ибо этот окаменевший скелет былого – все-таки скелет человечества, его чувств, его мысли, его стремлений, а не скелет неразумного зверя.
В ряду всего, что создал и привык видеть у себя новый человек, пирамиды, колоссы, сфинксы Древнего Египта до того не похожи на все остальное, что, пока я не увидел их воочию и не изумлялся им, не смел сказать вместе с поэтом, что «все ведомо», что «только повторенье грядущее сулит».
К пирамидам многие привыкли относиться как к памятникам только одного пустого тщеславия. В этом смысле понимали их еще древние писатели. Геродот рассказывает, что Хеопс стал строить свою пирамиду, затворив все храмы и воспретив египтянам всякие жертвы богам. Одному ему они должны были посвятить все свои силы, одно его имя должно было перейти к отдаленному потомству в несокрушимой гробнице, превосходившей своею громадностью все, что когда-нибудь созидал человек.
Арабские писатели точно так же истолковывали себе цель построения пирамид. Они считали их творением египетского царя Саурида, будто бы жившего за несколько веков до Всемирного потопа. Узнав от мудрых предсказателей, что роду человеческому грозит за его грехи истребление Всемирным потопом, гордый царь приказал построить на высоком берегу нильской долины эти искусственные горы, едва не достигающие облаков, провести в их подземные колодцы воды Нила и сокрыть в них все свои сокровища и все тайны египетской мудрости, начертав на их внутренних стенах правила наук и искусств.
В третьей пирамиде были сложены черные каменные скрижали, исписанные тайными знаками мудрейших жрецов Египта. Внутри пирамид поставлены были, по словам этих арабских летописцев, статуи богов-покровителей: в одной – мраморная статуя со змеем на голове, с копьем в руке, в другой – сидящая фигура из черного агата, с глазами, сверкавшими, как у живого человека, в третьей – также сидящая фигура из белого камня.
Было ли отыскано что-нибудь подобное в пирамидах при разграблении их аль-Мамуном и другими халифами, предания и летописи умалчивают. Но ясно одно, что по версии арабских писателей, как и в глазах Геродота, пирамиды являлись колоссальным выражением самомнения и тщеславия людей, дерзким вызовом Богу, с созданиями которого пытались сравниться в этих пирамидах царственные строители их.
Это были, одним словом, вавилонские башни своего рода, мечтавшие достигнуть неба и победить его.
«Я, Саурид, царь Египта, воздвиг пирамиды и окончил их в шесть лет. Пусть мой преемник, если хочет со мною сравняться, разрушит их в шесть веков!» – хвастается мифический творец этих чудес света в мифической надписи, будто бы начертанной на пирамидах, по сказаньям коптов, этих истых потомков древних туземцев египетских. Конечно, есть много оснований к такому взгляду на пирамиды, и самая распространенность этих взглядов уже должна оправдывать их.
Действительно, здравому суждению человека не может не казаться пустой затеей тщеславия мучить работами целый народ в продолжение целых десятков лет ради того только, чтобы взгромоздить не разрушаемую тысячелетиями каменную гору над гробом одного человека и в этом ничтожном гробу спрятать его высохшую мумию. Но если вдуматься глубже и сообразить многое, на что не всегда обращают внимание, то, кроме несомненно смелого полета творческого гения человека, в пирамидах мог заключаться и другой, более высокий смысл.
Вид на пирамиду Микерина
Если Саурид или Хеопс могли увлекаться самообольщением собственного могущества и дерзким соперничеством с богами, то трудно думать, чтобы тем же самым личным побуждением руководились и все другие строители многочисленных пирамид Египта, уцелевших и разрушенных, строившихся в различные века.
Пирамида является, очевидно, широко распространенной общенародной формой надгробных памятников Древнего Египта и не допускает только одних таких случайных и субъективных объяснений. Тем более что старые рассказы о враждебном богам мотиве построения пирамид отчасти опровергаются и самими рассказчиками, помещающими в эти пирамиды статуи богов, и такими непререкаемыми свидетельствами, как надпись на Мариетовом камне, ясно говорящая о религиозной ревности Хуфу, или Хеопса, строителя первой пирамиды.
Гораздо проще и естественнее, не отрицая горделивых порывов создателей пирамид, стать на общую точку религиозных верований Древнего Египта и в ней искать, между прочим, более полного объяснения его памятников.
Народы Египта, по словам Диодора Сицилийского, «смотрят на течение земной жизни человека как на время очень короткое и незначительное: напротив того, они обращают большое внимание на то, чтобы слава добрых дел человека сохранялась долгие годы; поэтому они называют дома живущих временными пристанищами, в которые человек заходит только по пути; но они дают имя вечных жилищ человека – гробницам мертвых, откуда уже не выходят. Таким образом, цари Египта были равнодушны к постройке своих дворцов и напрягали все усилия к сооружению себе гробниц».
В этих немногих словах древнего историка определяется уже более глубокий смысл построения пирамид.
Безбрежная пустыня песков, охватывавшая узкую долину Египта своими объятиями смерти, вечно дышавшая на нее палящим дыханием своего хамсина, – должна была развить в египтянине полнее и глубже, чем в каком-нибудь другом народе древности, представление о бесконечном царстве смерти, о непобедимых силах ее, о постоянном торжестве злого Тифона над вечно борющимися с ним слабыми зародышами жизни. И хотя картина ежегодного возрождения матери-земли после оплодотворяющего сочетания ее с водами Нила поддерживала в египтянине веру в воскресение, в ожидающий его переход в иную лучшую жизнь, но, тем не менее, чувство смерти, ужас могилы стояли на первом плане всех его верований, ложились в основу его общественного устройства, его науки и искусства, заслоняли собою все более жизненные настроения его.
Только в Египте лишение погребения было таким тяжким наказанием, которого трепетали даже самые могущественные и жестокие цари.
Могила стала поэтому и идеалом художественных созданий Египта, самым подходящим памятником дел добродетельного человека, самым обычным выражением его нравственных и религиозных обязанностей.
Могила стала и самым нужным, самым наглядным поучением народа, полезнейшим наследием, которое мог ему оставить его вождь или герой.
Пирамида и была именно этой идеальной могилой, всем отовсюду видной, никогда не сокрушимою, всегда всем напоминающей грядущий неизбежный жребий. Это воплощенное в камень «memento mori»[39] своего рода, произнесенное в назидание тысячелетиям благочестивым отцом народа, который и по смерти хотел заботиться о нравственном воспитании его.
Пирамида своею громадностью и несокрушимостью, равнявшими ее с вечными созданиями природы, своим геометрическим совершенством, которое люди привыкли видеть только в каком-нибудь нерукотворном своде небесном, должна была говорить им о вечности, ожидающей человека после видимой смерти его, о ничтожности того случайного мгновения, которое он, слепотствующий, считал своею жизнью.
В этой несокрушимой могиле своей царственные строители берегли, под покровом таинственных священных талисманов, в неразрушимой толще камней, бренные тела свои, старательно очищенные от всего гниющего и нечистого, разукрашенные, как на свадьбу, в богатые одежды и футляры; надушенные ароматами, вполне достойные воспринять в себя, когда настанет тому время, отлетевший от них в час смерти облагороженный и очищенный дух.
С этой точки зрения нет причин удивляться – как это делают многие – тому, что Египет, славившийся своею долговечной и блестящей цивилизацией, оставил на память о себе только одни гробы.
По прекрасному выражению французского поэта-путешественника, «tout est tombeau chez le people qui n'est plus. Quand l'homme a passé, les monuments dé sa vie sont encore plusvains que ceux de sa mort»[40].
Раз уясняется священный характер пирамиды, делаются сами собою понятны и своеобразные условия ее постройки. В теократическом государстве, подобном Египту, и архитектура, и геометрия, и астрономия – все было проникнуто религиозным характером. Науки и искусства составляли в нем только особые разветвления священных тайн храма, только известные страницы из общей книги мудрости его многоученых жрецов, рядом с талисманами и каббалистическими формулами.
На фоне Сфинкса. Фото 1850—1860-х гг.
Поэтому и устройство знаменитых царственных гробниц могло совершиться не иначе как с строгим соблюдением разных геометрических и астрономических приемов, известных тогда только немногим посвященным иерофантам и имевших, по их убеждению, таинственное влияние на судьбу умершего.
Оттого-то пирамида являлась своего рода воплощением геометрических формул, гигантским каменным кристаллом идеальной правильности; оттого-то она и поражает астрономов удивительным соответствием своим со многими фактами небесного свода и земного глобуса. Между прочим, из глубины ее коридора даже днем видна Полярная звезда, а каждая сторона ее математически верно обращена на север, восток, юг и запад[41].
В великих памятниках прошлого есть одна сторона, которая часто возбуждает недоразумения и о которой тут кстати сказать несколько слов.
Многие из нас любят укорять задним числом тщеславных строителей не только пирамид, но дворцов, и храмов, и всяких других монументов и чудес света, во имя защиты бедной трудящейся половины человечества. Вопрос этот действительно обоюдоострый и деликатный.
Действительно, невозможно не применять к грандиозным предприятиям вождей народа какой-нибудь нравственной мерки. Правитель народа, разумеется, обязан считаться с силами этого народа и не забывать его будничных нужд ради какой-нибудь художественной славы. Но целая бездна лежит между этою обязанностью благоразумия и нелепым учением, которое отвергает значение и законность всего того, что созидается не во имя насыщения голодающего чрева.
Человеку, человечеству, нужен не один только кусок хлеба насущного. С одним этим насущным хлебом, без высших задач своего духа, которых достижение иногда стоит ему больших трудов и страданий, с одним материалистическим принципом («justice distributive»[42]), восхищающим в последнее время столь многих близоруких друзей его, человечество обратилось бы в животное, очень жалкого и очень низкого типа.
Убивая в себе потребность творчества, человек теряет высшую сторону своего существования, так сказать, божественность природы своей.
Скот не творит ничего. Скот питается и плодится. Творит только Бог. В творчестве проявляется Его сила, Его бытие. Идеал человеческой жизни, разумеется, должен стремиться подражать божественному, а не скотскому. В этом и заключается высокое значение прекрасного среди людей. С глубочайших времен древности люди силы, власти, таланта чувствуют неодолимую потребность создавать что-нибудь небывалое, великое, чему бы удивлялось и чем бы наслаждалось человечество, что хотя несколько напоминало бы ему вековечные создания Божества… И вот являются грандиозные купола неба в мраморном храме, с золотыми солнцами наверху, являются леса порфировых колоннад, высоких, стройных, как стволы пальмового леса, являются горы-пирамиды из глыб гранита, со своими таинственными пещерами… И все эти славные монументы, воздвигавшиеся в прославление Бога или в память великих мужей и героев, как ни дорого стоили они трудящейся толпе, даже для нее, для темной толпы, лишенной существенно необходимого, имели всегда глубокое и плодотворное значение, направляя ее помыслы к бескорыстным и возвышенным идеалам. И до сих пор наш простой крестьянин, при всех тяжких условиях своего ежедневного быта, при всей кажущейся исключительности своих забот о сохе и хлебе, торжествует и радуется душою, глядя на созданный его грошами приходский храм свой, полный великолепия сравнительно с его хатою и так мало соответствующий его средствам. Он чувствует инстинктом, если не понимает сознательно, что благороднейшая часть его духовного существа живет в этом создании его коллективного создания своей человечности, своих божественных сил. И это чувство наполняет его гордостью, возвышает его и будит в нем все хорошее: и благочестие, и патриотизм, и братское расположение к брату-человеку. Без этих наглядных воплощений духовных идеалов в каком-нибудь прекрасном и великом сооружении народы потеряли бы и веру в Божество, и культ геройства, и самое чувство родины, оскотинились бы в своих исключительно-материальных заботах жизни. Если требовать от людей, чтобы они творили только одно полезное чреву, оставляя без удовлетворения, как праздную роскошь, высшую потребность прекрасного, то следовало бы требовать и от природы, чтобы вместо бесконечной выси никому не доступных и никому, по-видимому, не нужных, голубых небес висели над нашими головами доступные всякой голодной руке печеные хлебы, вместо бесплодной красоты цветов везде росли бы питательный картофель и капуста, да и весь-то бесполезный шар земной обратился бы в один неистощимый кусок хлеба для насыщения бедного человечества… Это уж был бы полный идеал слепого червяка, обитающего в куче навоза, который хотя и ничего не видит кругом себя, ни красного солнышка, ни светлого мира Божьего, но зато, куда ни повернется, всюду может чавкать своими прожорливыми челюстями вонючий тук и беззаботно жиреть среди него…
Начинало вечереть, когда наша спокойная коляска донесла нас по спокойному шоссе к большому Нильскому мосту. Я был так погружен в свои мысли, в перевариванье возбужденным мозгом всех оригинальных впечатлений, его наполнявших, что не заметил, как мы подкатили к царственной реке, под тень ее высоких береговых пальм. Мост был разведен для прохода судов, целым караваном сбившихся у его гранитных устоев. Они теперь медленно протягивались одно за другим через широкую пасть, вдруг разверзшуюся между двумя половинами громадного железного моста, повернувшимися на своей оси легко, как лезвие перочинного ножика. С обеих сторон реки незаметно накоплялись толпы остановившегося народа и образовались мало-помалу пестрые многолюдные базары. Разносчики всякой всячины заранее поджидают тут босоногую толпу, утомленную ходьбой, разгоряченную зноем и пылью… Сахарный тростник, нарезанный короткими коленцами, насыпан кучами на земле… Его раскупают и сосут нарасхват, благо он нипочем. Тут и апельсины, и лимоны, и крендели, и всякие мелочи и сласти. Но всего больше того, чего все жадно ждут, все жадно просят – воды!.. Вода в Египте (да и вообще по-арабски) до сих пор называется тем же именем, как при Моисее, – «мόи». «Моисей» значит «Из воды взятый».
Этот несмолкаемый крик «мόи, мόи» оглушает вас и здесь в случайно-сбившейся толпе нильского берега, как и на всех базарах Каира. Мы тоже жаждем «мόи» и подзываем к себе седовласого старца, на согбенной спине которого прилажен, на толстой кожаной подкладке, оригинальный длинный кувшин в веревочной плетушке с двумя длиннейшими горлышками. В руках у него две сверкающие медные чашечки, в которые он позванивает, как колокольчиками, аккомпанируя этим звоном пронзительному крику своему «мόи, мόи»… За пазухой у него заткнуты такие же ярко-сияющие медные бокалы.
Другие водоносы проще и подешевле: на них надет сзади через плечо кожаный мешок, весь сочащийся водою, и рукав от этого мешка зажат под мышкою… Из него всякий может пить и наливать себе сколько душе угодно.
Толпа обступила его и жадно накачивается из мокрой кожаной кишки, как истощившийся паровоз железной дороги – из своей водокачки.
Но вот протянулась наконец последняя тяжело нагруженная барка, и громадное полотно моста начинает медленно поворачиваться на своем гигантском винте. Передовые дружно сунулись было к мосту. Но черномазые полицейские стражи в красных фесках бесцеремонно колотят палками, прямо по головам и по чему попало, нетерпеливых путников. На мгновенье толпа откачнулась от моста, и вдруг с обеих сторон реки, словно по команде, разом все двинулось, загудело и зашумело по деревянному полотну моста. Волна белых тюрбанов и голубых халатов, перебиваемая черно-белыми плащами бедуинов, залила весь мост, и среди этого живого, шумно проносившегося потока, будто корабли и лодки, качаемые зыбью, медленно продвигались нагруженные горбатые верблюды и лошади степных кочевников.