Проводники-бедуины. – Русская женщина и римские мужи. – Москов – друг араба. – Торговля в воздухе. – На вершине Хеопсовой пирамиды. – Панорама пустыни. – Спуск с пирамиды. – Шутовство бедуинов.

В сущности, совершенно непонятно, почему так страшно лезть на пирамиду. Особенно непонятно было мне, который уже столько раз одолевал действительно дикие и высокие кручи и испытал ужасы Дагестана. Скат пирамиды, который подымается над вами, всего не более полуверсты, а если считать по отвесу, то вершина пирамиды от уровня земли не выше 70 сажен – высота, конечно, ничтожная для горы. Но, тем не менее, признаюсь откровенно, мне было жутко даже глядеть на этот воздымающийся над головою хаос камней, обглоданных временем, и не верилось, чтобы я решился карабкаться на него; жутко было все время, пока я подымался на него, жутко было сидеть наверху, озирая с высоты его далекие окрестности, еще более жутко было спускаться с него.

Очень может быть, что это одна только пустая нервозность нашего брата, интеллигентного человека, и что какой-нибудь наш молодец-солдатик, лишенный ни к чему не нужного воображения, из тех скромных героев, что молча переходили зимою Трояны и Шипки, не подозревая своего геройства, шутя вскарабкался бы на эти фараоновы пирамиды. Ведь взбираются же на них для потехи туристов туземцы-бедуины, хотя бы по нескольку раз в день за какой-нибудь десяток франков.

Подъем на Великую пирамиду Хеопса

Если бы не эти бедуины, ловкие и смелые, как кошки, конечно, никто бы из нас никогда не рискнул лезть наверх. Они делаются поистине крыльями вашими, на которых вы просто взлетаете с одного громадного порога на другой. Двое тащат вас под руки, один впереди прокладывает путь и готов в каждом опасном месте протянуть вам спасительную руку, еще один подталкивает вас сзади, везде, где это нужно. Конечно, раз решившись лезть, я стараюсь по возможности обойтись без помощи этих прыгающих кругом меня босоногих арабских обезьян и с неблагоразумною горячностью, с неуместною хвастливостью, усиливаюсь показать им, что умею карабкаться на кручи не хуже их и не нуждаюсь в их помощи.

Это пустое самолюбие человека, которому ни за что не хочется показать себя перед другими слабым, робким, неумелым, во многих важных случаях жизни составляет могучую пружину человеческих действий и вдохновляет иногда человека даже на серьезные подвиги. Я уверен, что отчаянная храбрость в битве многих героев сильно сродни этому не особенно возвышенному побуждению и что оно именно легло в основу житейской пословицы: «На людях и смерть красна».

По крайней мере, я лично должен покаяться, что только это пустое самолюбие дало мне силу с кажущеюся решимостью и уверенностью подниматься на пирамиду Хеопса.

Еще только подходя к нижним порогам пирамиды, я поднял глаза вверх и в недоумении остановился. Среди хаоса колоссальных темно-серых глыб, высоко-высоко над нами, но все-таки далеко еще от вершины, белелись и краснелись какие-то чуть видные глазу камешки.

– Что это? – спросил я с тяжелым сдавленным чувством. Я заранее знал ответ, потому что, в сущности, и спрашивать было нечего.

– Это подымаются англичане, – ответил мне по-французски араб.

Еще выше них, по голому ребру пирамиды, резко вырезавшемуся на жарко-синем фоне безоблачного неба, медленно, снизу казалось, совсем неподвижно, карабкались, чуть отделяясь от темной массы камней, такие же микроскопические насекомые. Если бы муха села передо мною на ступень пирамиды, она не была бы меньше этих людей, потонувших в далеких воздушных высях.

Широкое поле пирамиды, крутою стеною подымавшееся над нашими головами, стлалось вверх беспредельною каменоломней, в которой беспомощно и безнадежно затерялись эти жалкие ползущие инфузории. Никогда еще пирамида не казалась мне такою неодолимою.

Взгляд на ребра ее был как будто успокоительнее: он несколько рассеивал иллюзию слишком большой крутизны пирамиды и вернее обнаруживал действительный угол ее подъема. Но зато эти ребра были так изгрызены и искрошены временем, но зато они были охвачены с обеих сторон воздушными безднами, от которых еще здесь внизу уже кружится голова.

Более всего затрудняет подъем на пирамиду громадность камней, которые служат ей ступенями. Иногда высота этих порогов по грудь человеку, по пояс всегда. Приходится карабкаться руками и ногами, не жалея коленок, и все это – на страшной крутизне, вися над бездною.

То и дело верхней ступени не находишь вовсе.

Дожди и ветры в течение тысячелетий успели обглодать даже эти несокрушимые груды гранита и многие камни сгладить, как утюгом. В таких случаях приходится переползать змеею на какой-нибудь соседний боковой порог, устанавливая иногда носок своей ноги на чуть заметной скользкой зацепинке камня… Тогда вы с особенной благодарностью ощущаете вокруг себя эту летучую дружину бедуинов, заменяющую вам и ноги, и руки, и крылья.

Самое умное, что вы можете делать, подымаясь на пирамиду, и что непременно посоветуют вам ваши опытные проводники, это не смотреть ни вверх, ни вниз, ни по сторонам, а исключительно себе под ноги. Необходимо это уже и потому, что иначе как раз наткнешься носом на какой-нибудь тяжкий угол гранита, а вместе с тем это невольно успокаивает вашу фантазию, заставляя вас погружаться в механический труд одолевания, одна за одною, бесчисленных трудностей пути и заслоняя от вашего беспокойного глаза этою тесною рамкою чередующихся перед вами каменных ступеней – пугающие вас выси, дали и бездны.

Но все-таки человек не утерпит долго; надоест это положение крота, вечно смотрящего в землю, вскинешь невольно глаза и вверх и вниз и застынешь в ужасе, вдруг ощутив себя как-то на весу между землею и небом. Над головою висит неоглядная, недостижимая стена камней, уходящая в небо, под ногами провал, в глубине которого смутно чуется далеко покинутая земля.

Болтовня арабов тоже немало развлекает и отвлекает от неподобающих фантазий Они знают это и со всех сторон журчат вам в уши разный вздор на ломаном французском, английском, итальянском языке. Я несказанно обрадовался, когда, наконец, мы достигли какой-то выбоины в камнях, образовавшей крошечную скамеечку с площадкой у ног. Здесь меня заставили сделать первую передышку. Старый бедуин, считавший себя почему-то «хакимом» (т. е. лекарем), опустился на колени и стал растирать мне руками мои дрожавшие, как в лихорадке, ноги. Другой араб поднес мне ноздреватый кувшинчик с водою, который он тащил за нами. Кто держал меня за плечи, чтобы я как-нибудь не сорвался вниз, кто накидывал на меня плед, чтобы ветер здесь на высоте не охватил моего вспотевшего тела. Все эти бородатые чернолицые няньки хлопотали вокруг меня, как вокруг неосмысленного ребенка; потом я догадался, что вместе с тем они ловко заслоняли собою от моих напуганных глаз пропасть, над которою мы висели.

Вдруг внизу, сквозь выступы угловатых камней, я увидел колыхающиеся головы людей. Величественная фигура седого старца, в черной мантии, сановитого, как Авраам, подымалась впереди. За ним такие же белые чалмы, такие же черные и белые плащи, такие же смуглые лица с черными глазами и черными бородами. И среди этой тесной кучки бедуинов, важных и строгих, будто цари-волхвы, приходившие поклониться яслям Вифлеема, бледное, напряженное, улыбающееся лицо моей жены, окутанное белою чадрою.

Я смотрел на нее несколько секунд и не узнал, лучше сказать, не понимал, что это такое делается. Я был совершенно уверен, что она не решилась бы лезть на пирамиду, и совсем теперь не думал о ней. И вдруг я вижу ее уже на половине пути, огибающею ребро пирамиды, висящею над тою самою головокружительною бездною, которая все время так мучительно разверзается подо мною.

Женщине лезть на пирамиду несравненно труднее. Для ее роста, для ее ног двухаршинные ступени просто неодолимы. Но к ней отобрались самые ловкие и сильные проводники. Они без всяких церемоний быстро подсаживали и подталкивали ее везде, где у ней недоставало собственных сил, и дружною ратью, как вождя на щите, продвигали ее все выше и выше вверх.

– Молодец мадам, не боится, идет! – одобрительно сказал мне хаким.

– Разве не все дамы подымаются на пирамиды? – спросил я.

– Редко какая подымается. Подъедут, посмотрят и уедут, – отвечали арабы. – Только англичанки иногда поднимаются, а другие нет. И из мужчин больше таких, что не подымаются, боятся. Вон те трое, что за вами сейчас приехали, те не хотят подниматься.

Эти трое, подъехавшие к пирамиде во время наших переговоров с шейхом, были наши приятели-итальянцы.

Туристы и проводники-египтяне лезут на пирамиду. Около 1880 г.

Действительно, я увидел их теперь внизу ходящими около пирамиды. Один из них что-то записывал или срисовывал в книжечку. Юные сыны Рима, очевидно, и вправду смалодушествовали при взгляде на каменную громаду и не посовестились обратиться вспять, даже в виду подымавшейся наверх русской женщины.

Головы арабов то вырастали и приближались к нам, то внезапно исчезали за каким-нибудь выступом камня, будто вдруг разом проваливались в бездну. Эта иллюзия глаз не на шутку волновала меня. С беспокойством и неизвестностью ждал я, пока через несколько минут опять сквозь расщелину камней забелеет чалма седого вожака и где-нибудь в стороне от прежнего места начнут мало-помалу тяжко выдираться на растреснутые и накаленные камни, будто вылезая из какого-нибудь невидимого подземелья на свет Божий, плащи бедуинов и чадра моей дамы.

Губы ее по-прежнему улыбаются, лицо ее бледно по-прежнему. Очевидно, она вооружилась всею своею силою воли, но в глубине души полна мучительного страха.

Признаюсь, я торжествовал в душе своей, что русская женщина показывает себя смелою и достойною своего имени перед этою ордою дикарей и перед цивилизованными трусами Европы.

– Храбрая мадам! Хорошая мадам, – еще раз похвалил мой хаким.

– Мадам инглиз, ты инглиз?

– Нет, мы не инглиз.

– Франсе?.. Итальен?

– Нет, мы русские…

– Русс? Москов?! – вдруг с совершенно неожиданным для меня восторгом вскричал хаким.

– Москов! Москов! – заорали все кругом, радостно скаля свои белые зубы. Всякий протискивался ко мне и по примеру хакима дружески потрясал мою руку.

– Москов хорош, Франсе хорош, москов лучше. Инглиз не хорош. Инглиз Египет разорил. Измаил-хедив прогнал. Араби-паша прогнал. Все деньги себе взял. Теперь Махди отберет у инглиз Египет. За Махди – весь народ идет. Осман-Дигма большой воин. Осман-Дигма всех победит. Ваш белый царь идет войной на инглиз?

Увлеченные, перебивали они друг друга на исковерканном французском языке, в который примешивали и английские, и итальянские, и арабские слова.

– Да, да, скоро пойдет и побьет, – не задумываясь, уверял их я.

– А сколько войска у белого царя? Больше, чем у инглиза? – с беспокойным любопытством уставились на меня все эти черномазые лица.

– У инглиза – пятьдесят тысяч, а у белого царя – три миллиона! Белый царь раздавит их, как муху, – утешал я их.

– Три миллиона? У белого царя три миллиона войска! – радостно кричали друг другу бедуины, оскаливая и глаза, и зубы, и не веря своим ушам.

Этот восторг перед могуществом белого царя и это шумное выражение любви к «москову» не помешали, однако, черномазым плутам сейчас же обобрать меня, сколько было можно.

Только что я встал, чтобы двинуться дальше, как вдруг седой хаким мигнул мне таинственно-дружелюбным кивком и, вынув что-то из кармана, протянул ко мне свою загорелую ладонь.

– Древности очень редкие, – шепнул он мне таким тоном, как будто его дело сторона и он из дружбы советует мне не упустить выгодной находки. – Внизу нам нельзя продавать, хедив запретил. Возьми все за 10 франков. Даром почти. В Каире в магазине с тебя сто франков не возьмут.

Я посмотрел его «древности»; несколько подозрительных каменных амулетов в виде жучков, крошечные идольчики из странного зеленого стекла. Похоже очень на древнее и на египетское, но теперь их столько подделывают и европейцы, и арабы, что ничего не стоит попасться на обман.

Все окружавшие меня бедуины тоже настойчиво советовали купить и изумлялись умеренности хакима. Мне совсем не хотелось покупать этих пустяков, в подлинность которых я не верил, но я так был смущен своим висячим положением между небом и землею, так зависел от этих теснившихся вокруг бородачей и так нуждался в их усердии, что я уступил просто из малодушия, желая чем-нибудь задобрить своих проводников и, так сказать, откупиться от них. Но, конечно, вместо 10 франков я предложил только два, которые и были приняты почтенным хакимом с быстротой мысли. Это малодушие мое стало, однако, для меня настоящим бедствием. Не успели два франка опуститься в пустую мошну старика, как еще четверо рук протянулось ко мне с теми же требованиями и с такого же рода товаром. Всякий обиженно настаивал, почему я не хочу купить у него, когда я купил у хакима, и уверял, что его «древности» еще древнее и еще редкостнее. Вместе с тем они теребили и толкали меня во все стороны, кричали, бранились друг с другом, махали руками, словно черти, напавшие на душу грешника. Так как все это происходило на крошечном уступе камня, на котором с трудом умещались мои ноги и вокруг которого со всех сторон зияла синяя бездна, то я поспешил сдаться на капитуляцию, одарив каждого эфиопа по новой паре франков, и забрал у них для восстановления равенства весь их археологический товар.

Лукавые сыны пустыни удивительно хитро выбирают момент и место, чтобы мирным образом ограбить злополучного туриста. Очевидно, они проницательные психологи и хорошо заметили, при каких обстоятельствах самый твердый духом иностранец должен спасовать перед их наглым натиском.

Я подождал, пока арабская процессия, медленно и торжественно, будто клир, сопровождающий архиерея, воздвигла, наконец, наверх мою спутницу, и я мог уступить ей камень, на котором отдыхал. Она смотрела бодро и весело, хотя была в сильнейшем нервном возбуждении, и это очень ободряло меня самого.

Меня, грешного, летучие духи пустыни опять подхватили и потащили наверх. Мы остановились отдохнуть еще раз, пока не достигли вершины. Вторая половина восхождения уже не так страшна, хотя вы и поднялись гораздо выше. Главное, что это уже вам теперь не ново, вы обтерпелись, осмелились и самая цель кажется гораздо достижимее.

Чтобы дать читателю приблизительное понятие, отчего даже смелому человеку так жутко карабкаться по ребру пирамиды, советую ему представить себе, как бы он лез на крутую, высочайшую крышу, поднятую едва не вдвое выше Ивана Великого.

Когда хаким сказал, что это последняя передышка и что теперь сейчас будем наверху, силы удесятерились: незаметно мы одолевали один порог за другим; кверху камни уже не такой чудовищной величины, и взлезать на них уже не так трудно.

Еще одно усилие, еще один шаг – я поднял голову, погруженную в самое внимательное созерцание нашего тернистого пути, и остановился в невольном испуге.

Надо мною уже ничего более не было. Беспредельная синяя бездна воздуха охватила меня. Несмотря на тишину утра, здесь на высоте дул довольно сильный ветер и, казалось, хотел сорвать меня вниз при первом нетвердом движении.

Но бедуины уже были наверху, уцепившись за меня, а из их надежных клещей не вырвет никакой ветер.

Неровная площадка, пространством около трех квадратных сажен, притупляет собою верхнее острие пирамиды. Очевидно, тут стояли прежде ее последние заостренные камни, но бури сорвали их.

Долинный храм Хафра, Сфинкс и пирамиды.

Рисунок с раскопок Мариета

Не скажу, чтобы мне казался особенно безопасным и приятным отдых на этом подоблачном темени Хеопсовой могилы. Ничто не заслоняет вас здесь от неодолимо влекущей вниз бездны, которая теперь кажется еще страшнее, еще неизмеримее, чем когда-нибудь.

Помыслить о спуске в ее разинутую пасть сердце стынет.

– Ну, думаешь, вот тебе и забрался на пирамиду. А как-то спускаться отсюда будешь?.. Вот это мы посмотрим!..

Но смотреть именно и не нужно, и совсем не нужно об этом думать, а сидеть себе, поджав ноги, как сидят кругом тебя спокойно скалящие зубы бедуины, и наслаждаться молча дивною панорамою мира Божьего, которую не можешь увидеть ни с какого другого места на всем шаре земном.

Все камни площадки кругом изрезаны и исписаны именами на всех языках мира. Тут и Дон Педро, император бразильский, и принц Уэльский, и много славных имен художественных, литературных, ученых, политических. Разумеется, мне сейчас же предложили увековечить на этих тысячелетних скрижалях и наши скромные имена, всего только по франку от слова. У кого следует, был уже припасен приличный случаю резец, и мы, мирные обитатели щигровских полей, воссияли крупнейшим французским шрифтом рядом с разными августейшими туристами на память векам грядущим.

С внутренним беспокойством поджидал я мою спутницу. Никакого звука снизу, словно их не было там. Вдруг заколыхались у ног моих белые чалмы, выглянули из-за камней белые спины бедуинов. Шумное движение маленькой теснящейся толпы донеслось в эти безмолвные выси, и среди суровых темных бородатых фигур бедуинов вырезалось все сияющее удовольствием, раскрасневшееся теперь от жару знакомое лицо, в своем европейском костюме мира и цивилизации, с спокойным авторитетом распоряжавшееся всеми этими грозными и сановитыми дикарями.

Мы сели рядом, окруженные, как пленники стражей, своими провожатыми. И тут опять поднимается торговля! Теперь эти лукавые археологи и психологи заставляют откупаться мою жену, с которой не успели сорвать взятку на полпути. Чтобы прекратить их оглушительную и непонятную болтовню, так скверно действующую на нервы в этом поднятом к небесам каменном гнезде, мешающую нам сосредоточить наше внимание на том, на чем хочется, я объявил поскорее, что и проводникам жены даю точно так же по два франка каждому, с тем чтобы они дали нам на эти деньги каких хотят древностей. Подали четверо, подал потом пятый. Кажется, уже все. Нет, оказывается еще трое.

– Да вы же зачем? Кто вас просил? Кажется, довольно пятерых на одну! – протестую я, совсем возмущенный.

– Нет, они тоже были с нами! – настаивает хором вся наша дружина. Ахмет нес пальто «мусью», Халиль – зонтик и бурнус «мадам», а Талеб – кувшинчик с водою.

Вот и спорьте тут с ними, здесь, где вы в их полной власти и откуда они вас сейчас понесут чуть не на плечах своих. Пришлось, конечно, оделить и Ахмета, и Талеба, и Халиля. Пришлось еще раз откупиться от них и заискать золотом их дружбу.

Зато в гидах вы прочтете приятное сведение, что для восхождения на пирамиду мужчине нужно брать двух проводников, даме – троих и что такса за подъем с одной персоны всего 5 франков!

Блаженны верующие!

Вид с вершины Хеопсовой пирамиды – ужасный вид. Прежде всего это вид на страшную пустыню, о которой мы, европейцы, не имеем и отдаленного понятия, вид на пресловутую Сахару, на те пески ливийские, которые погребли под собою несколько древних цивилизаций. Смертью дышит и теперь эта пустыня-могила. Безостановочно и неустанно надвигается она своими летучими песками на пирамиды и на деревни египетской окраины. Глазом не окинешь, даже отсюда, с высоты орлиного полета, этого безбрежного океана песков, залившего половину Африки, океана, в котором потонут и затеряются целые страны света. Это не только море, но еще море, застывшее в момент бури. Безнадежные желтые холмы, что нескончаемою грядою воздымаются и исчезают в необозримых горизонтах дали, – настоящие волны этого зловещего моря. Только это не море прозрачной трепещущей влаги, всюду разносящей жизнь; это море раскаленного жара и мертвенной сухости – все опаляющее, все истребляющее, покрывающее всякий след жизни желтым саваном смерти.

Сверху особенно наглядно, рельефно, поразительно, это неудержимое и неотразимое надвигание песков пустыни.

Все пирамиды уже на много сажен вросли в песок, гробницы, теперь раскрытые сверху, едва чернеют издали своими мрачными зевами из поглотившего их песчаного потопа.

Чудовищный сфинкс уже по грудь закопался в пески, и только гранитная спина его чуть сверкает на солнце, в уровень с почвою пустыни.

Под ногами нашими, кажется, всего в нескольких шагах, эта пелена песков проваливается, будто в погреб, и на дне его темнеет откопанный Мариетом гранитный скелет древнего храма. Правее высятся убывающею чередою 2-я и 3-я пирамида, тоже по колена завязнувшие в песках, и кругом них бесформенные груды древних, давно разрушенных пирамид. Это единственные маяки, уцелевшие пока среди этого безбрежного разлива песков. Они стоят на высоком каменистом плоскогорье, которое служит своего рода рубежом между жизнью и смертью, останавливая собою, как неодолимая плотина, слева разливы нильских вод, справа – вечно напирающие пески пустыни.

Это естественный фундамент пирамид, вполне достойный их колоссальности и их вековечности.

Пустыня вся желтая. Да и все тут желтое, в этом царстве огня и солнца. Зелень – это гармонический плод водной влаги, земного тука и солнечного тепла. Оттого в ней и яркость, и сочность, и плодородие. Но здесь все побеждено, все стерто солнцем. Здесь только оно одно, и ничего больше.

Здесь все запечатлено деспотическим и исключительным господством одной горючей, всесжигающей силы, здесь все огненно-сухо, огненно-желто, огненно-грозно и истребительно. Не только желты эти пески, но в этих желтых песках еще ползают желтые змеи, царит желтый лев, пробегают желтая газель и желтая жирафа, медленно проплывает желто-бурый верблюд, корабль пустыни.

Обожжены дожелта, до коричневого, до черного, народы Африки, обитающие в этих желтых песках; желты и буры глиняные норы их, затерянные в пустыне; даже самое небо над ними – везде в другом месте ярко-синее – нередко делается зловеще-желтым от дыхания этих раскаленных песков, достигающего до него в тучах пыли, от жгучих лучей этого желтого южного солнца. Даже Нил, рожденный в пустынях этих, справедливо называют желтым.

Африка по преимуществу страна огня и песков, по преимуществу желтая страна. Недаром желтый цвет исстари почитается цветом коварства и злобы, в противность зеленому и синему – цветам надежды и веры.

Взгляните на эту желтую пустыню песков, притаившуюся своими вероломными холмами смерти на рубеже нильского обилия, будто гигантская змея в засаде, злобно разевающая пасть на недоступную ей добычу, – и вы оцените меткую наблюдательность старинных символов.

Пустыня своею безбрежностью, своим ужасом так приковала к себе мои глаза, мое сердце, что я почти не смотрел на чудную зеленую долину Нила, тянувшуюся слева [от] нас. Какой-то знойный и пыльный туман лежал на далеких мечетях Каира, на еще более далекой полосе Средиземного моря, которое некоторые видят отсюда. Зато роскошная нильская житница сверкала у самых наших ног своими зелеными лугами, полями, водами, деревеньками.

Проводники-бедуины то и дело обращали нас к этому кишащему обилием зеленому раю, указывая нам то ту, то другую замечательность. А меня, совершенно наоборот, то и дело тянуло опять, как птицу в пасть удава, к этому желтому адскому пеклу, впечатлением которого я никак не мог насытиться.

– Далеко ли тут жилье в этих песках? Есть через них дороги? – спрашивал я хакима, не отрывая глаз от пустыни.

Взгляд старика-кочевника сделался как-то радостно-торжественным.

– Десять дней и десять ночей нужно идти на верблюдах вон туда. И все через пески. Тогда будет деревня, – отвечал он мне с каким-то странным выражением лица, сверкая глазами и указывая рукою вдаль. Он гордился, словно чем-то прирожденным своим, своей собственной свободой и непобедимостью, громадностью и недоступностью этих песков пустыни.

Спуск с пирамиды еще страшнее, чем подъем на нее. Теперь уже нет никакой возможности отвести глаза от распахнувшейся под ногами пропасти… Она манит и мутит голову и привела бы в бесконечное отчаяние, если бы не молодцы-бедуины, которые прыгают вокруг своими босыми ногами проворно, ловко, неслышно, как пантеры, охватив будто веревочною петлею, своими крепкими сухими руками. Впрочем, на всякий случай они захлестнули вас за пояс и настоящею петлею: один из проводников распустил длинное белое полотенце своей чалмы и обвязал им меня поперек; а то не ровен час, голова закружится, и полетишь вниз, как ключ ко дну. Опираясь на этих черных проводников, я волей-неволей быстро спрыгивал с камня на камень, проносясь теперь в одну секунду там, где недавно еще мучительно долго одолевал каждую ступень. Однако в иных местах не помогут, пожалуй, ни руки бедуинов, ни привязь, на которой они держат меня: только что они соскочат с одного камня вниз на какой-нибудь едва приметный выступ обрушившейся ступени, как и я уже, не раздумывая и не разбирая, прыгаю туда же, иногда едва только умещаясь там концом сапога; не попадешь, оступишься, соскользнешь – и конечно, никто тогда не удержит. С размаху унесешь с собою в пропасть и того, кто не успеет вовремя выпустить спасительного пояса. Помощь арабов на этом воздушном спуске возможна и полезна только до тех пор, пока сам не окончательно обессилен, не потерял духа, не упал в обморок. А тогда уж пиши пропало… Упасть же в обморок, право, есть отчего нервному человеку. Даже теперь вспомнить страшно… Летишь, будто сорвавшийся с облаков на землю, по этой бесконечной циклопической лестнице, которая кажется сверху совсем отвесною… Руки проводников-бедуинов, перемахивающие меня со ступени на ступень, – настоящие крылья птицы. А внизу под ногами, чтобы дать ощутить всю высоту, над которой висишь, копошатся крошечные, как мухи, люди, которых даже голоса не слышишь отсюда.

Одно хорошо: быстрота спуска; она не дает времени задуматься и оробеть. Едва только успеешь разглядеть с торопливым напряжением, куда поставить ногу, как уже крылья опять взмахнули, и опять полетел.

Самая искренняя детская радость охватила меня, когда я, наконец, благополучно очутился внизу на песчаном подножии пирамиды. Я радовался, словно избавился от какой-нибудь величайшей опасности, словно совершил какой-нибудь необыкновенный подвиг геройства. Люди с спокойными железными нервами могут, пожалуй, посмеяться над моим увлечением и обвинить меня в преувеличениях. Войти на высоту каких-нибудь 70 сажен вовсе не хитро и вовсе не так опасно, могут весьма рассудительно заметить они. Спорить с ними я не буду. Я скажу только, что всякий видит и чувствует, как в природе, так и в людях, только то именно, что говорят ему об них его нервы, его фантазия.

Я совершенно искренно видел и чувствовал, всходя на пирамиду, стоя на пирамиде, сходя с нее, то, что я пишу, и в этом мое полное оправдание перед читателем. Если другой этого не чувствует, поздравляю его с этим и ему и книги в руки.

Прибавлю к этому, что мне так страшно было всходить на пирамиду и сходить с нее после целой долгой школы горных путешествий, после лазаний по альпийским ледникам, по неприступным хребтам Дагестана. И эта подготовка, как видно, не помогла.

Но, конечно, если послать на Хеопсово сооружение какого-нибудь псковича-штукатура, привыкшего покачиваться в своей люльке на веревочках под крышею колоколен, какого-нибудь дидойского пастуха, с утра до вечера карабкающегося по заоблачным скалам, то они вполне искренно посмеялись бы над моими детскими страхами.

Ведь прочли же мы в газетах, что один русский солдатик в первый день Светлого праздника забрался на крест высокой колокольни, распевал на нем песенки и даже для потехи публики стал прыгать на золотом шаре, в котором утвержден был крест, пока, наконец, не сорвался оттуда и не разбился вдребезги.

Но ведь люди с такими веревочными нервами, должно быть, и не стали бы искать впечатлений в далеких странах мира, в каком-нибудь Египте или Сирии.

Жена, спутница моя, однако, не могла, подобно мне, прыгать с порога на порог, и ее спуск был гораздо дольше и гораздо мучительнее. Мучился и я за нее, поджидая ее внизу и следя с замиранием сердца за каждым движением белой кучки живых людей, медленно сползавших вместе с нею, будто какие-то робкие насекомые, среди темно-серых глыб.

Они еще виднелись далеко на высоте, то скрываясь за углом, то выплывая опять из-за камней, действительно, как муравей, ползущий по трещинам громадного пня. Суеверный страх охватывал меня каждый раз, как я переставал видеть их. И сердце отходило только тогда, как появлялись опять на мрачном фоне каменного хаоса белые развевающиеся плащи, и опять движение и голоса оживляли там, наверху, громадную могилу. По беспокойным крикам арабов, долетавшим до меня, можно было судить, что спуск был далеко не легок.

Наконец они появились совсем близко, прямо над головою моею. Арабы делали все возможное, чтобы обезопасить и облегчить каждый тяжко достававшийся шаг. Они облепили ее тесно, как пчелы матку, и цепко держали кто за руки, кто под мышки, заботливо указывая камни, на которые было удобнее ступить. Вид ее совсем, впрочем, успокоил меня. Она шла уверенно и смело.

Мы от всей души поздравили друг друга, чувствуя себя наконец на твердой земле в безопасной тени пирамиды. Но пока мы присели отдохнуть, я мгновенно был окружен плутовскою шайкой наших арабов. Они не только видели, они заранее знали мое радостное настроение духа и теперь эксплуатировали его так же нагло и так же ловко, как там, наверху, эксплуатировали сейчас мою робость. Они восхваляли и меня, и мою жену, нашу храбрость, нашу щедрость, и за эту щедрость, и за эту храбрость, и за то, что мы москов, и за то, что у меня белый царь с таким большим войском, за все за это я должен заплатить им, бедуинам великой пирамиды, на память о таком великом событии, как наше восхождение.

То, что добрый москов заплатил шейху, то возьмет себе один шейх, а они, верные слуги наши, не жалевшие для нас своих ног и рук, не увидят из этого ни одной «пары», их нужно пожалеть, им необходимо подарить что-нибудь на всю их артель.

И я чувствовал себя настолько радостно настроенным, настолько слабодушным, что уступил и тут, и подарил еще десяток франков на всю артель. «Ведь это уж, конечно, последняя дань, которую они получат с меня», – говорил я сам себе. Но я еще не тронулся с места, как еще трое арабов протянули ко мне руки и потребовали чего-нибудь на свою долю.

– Как на свою долю? Да ведь я же вам всем дал? – с изумлением говорю я.

Оказывается, вовсе нет. Артель артелью, а эти трое – совсем другие, даже другого шейха. Они только ходили наверх, помогали.

За что ж добрый москов обижает их? Москов хороший, москов лучше инглиза. Араб любит москов… И глупый москов опять раскошеливается, опять отсчитывает франки!

Ну уж это-то, конечно, последние.

Как бы не так!..

– Москов разве не хочет во внутренность спуститься посмотреть гробницы? – участливо спрашивают толпящиеся кругом проводники.

– Как не хочет? Конечно, мы опустимся, – возражаю я, только теперь вспомнив, что расплатился чересчур рано…

Во внутренность спуститься будет дешевле стоить; тут легче, утешают меня мои босоногие друзья.

– Как дешевле? Да ведь я же заплатил?

– Ты за верх заплатил, а вниз еще надо платить. У нас всегда так, – уверяет меня седовласый хаким, с выражением полного беспристрастия, как человек, которому решительно нет никакого интереса кривить душою.

Я спохватился, что босоногие дипломаты обманули меня, как маленького ребенка, но не хочется нарушить установившейся между нами дружбы и репутации доброго москова. Приходится платить особо за спуск во внутренность пирамиды.

А в гиде сказано: 5 франков за все?.. Вот и верь гидам!

Да и как, в сущности, не заплатить; как рискнуть обидеть их? Кто знает, что еще нас ждет там, внутри этой черной громадной могилы, сколько потребуется там помощи и усердия от этих бородатых спутников?

Ведь и то надо сказать, в былые годы эти разбойники пустыни были бы вправе распорядиться нами и всем нашим, как своею законною собственностью, и даже продать нас куда-нибудь в Дарфур или Кордофан, а теперь еще они очень милостиво довольствуются ничтожным ограблением наших карманов под видом добровольных подарков доброго москова.

Слава Богу, что еще отделываемся так дешево!